– Да, пожалуй, можно. Уверена? Могу и до дома проводить.
– Нет. Не хочу домой. Там – она.
И, нет, она говорила не о матери. Мать стала чем-то прошлым, решенным. Она говорила об Анюточке, которую Юлия Валерьевна ковала под себя, под свои страхи и надежды. Мария не хотела Анюту знать. У нее всегда были запавшие глаза и вытянутое лицо. Унылейшее зрелище.
– Тогда договорились, – Рафаэль попросил счет и, пока Мария накидывала быстрыми росчерками его руки, расплатился за них обоих. Она была полностью поглощена процессом созидания, ей даже казалось, что под ее вольными росчерками меняется и человек напротив. Так, например, она вдруг заметила, что там, где нарисовала случайно на руке родинку, поставив точку, эта самая родинка и оказалась. Аккурат у ложбинки между безымянным и средним пальцами левой руки. А ведь у нее самой была такая, только справа! Это совпадение показалось ей интригующим: Мария вспомнила истории о двух половинках одной души, которые стремятся друг другу и образуют самые гармоничные пары. Может быть, это как раз и есть ее вторая половинка?
Народу стало прибывать, а день сменился вечером, когда Рафаэль вывел свою подругу на улицу. Зонта у него не было, так что от мелкой мороси они прятались под его кожаной курткой. Мария уловила приятный аромат тонкого парфюма, когда прижималась к нему, доверчиво и трепетно. Ей нравился этот запах, он навевал мысли об исходе лета, о теплом сене и парном молоке – почему-то он вызывал образы из самого детства. Рафаэль был теплый, живой, яркий. Ей с ее новым восприятием они оба казались мерцающими огоньками, которые почти бегут среди ползущих мимо стылых углей. «Люди, зачем вы смотрите под ноги? Посмотрите на небо! Какие краски!» – хотелось ей крикнуть. Хотелось вздернуть хорошенько прохожего в костюме, схватить за лацканы и встряхнуть. Что проку в сером камне под ногами, когда облака переливались у горизонта золотом и кораллом! Как можно смотреть на мертвые опавшие листья, когда есть живые ветви!
Мать звонила много раз. Так много, что Мария просто отключила телефон часа в два ночи. Ей надоело объяснять, что она прекрасно себя чувствует, что не придет ночевать и вообще – она уже большая, она может решать сама, где и с кем проводить свое время. Потом, оглядываясь назад, она не могла вспомнить всех деталей обстановки и событий, но эмоции… они были сутью того, что между ними случилось. Что-то близкое, теплое, счастливое переполняло Марию в объятьях Рафаэля, в его поцелуях, в его внимании и заботе.
Поутру она встала рано. Рафаэль спал на животе, подогнув одну руку под подушку. Рассветное солнце золотило его кудри, покрывало кожу каким-то жарким, бронзовым загаром. Он был как грек из далекого прошлого. И Мария вдруг тихонько рассмеялась, ощутив себя шаловливой нимфой. Все последние события были такими странными, спонтанными и, вместе с тем, она не испытывала из-за них никакого сожаления.
Она оделась, быстрой линией набросила силуэт спящего на лист, вырванный из блокнота, подписала рисунок, заткнула его за зеркало в прихожей и выбежала из квартиры, захлопнув дверь. Ступени промелькнули под ногами, подъезд распахнулся и выпустил ее на по-осеннему золотую, мокрую после ночного дождя улицу. Над головой раздался окрик: радостный и свободный – Рафаэль простился с ней. Но она простилась первая!
Она так и не пошла в бухгалтерию в фирме ее матушки. Взяла псевдоним и, довольствуясь сперва небольшими разовыми заказами, стала рисовать. В каждый свой рисунок она приносила немного Рафаэля: его блеск глаз, его смех, его дыхание – все то, что делало его таким по-особенному живым. Ее работы нашли неожиданную поддержку в интернете, и, со временем, мир открылся ей так же, как она открылась ему в тот день в пабе. Она побывала в разных уголках мира, рисовала и дышала своим творчеством. Со временем и Юлия Валерьевна приняла свою разом переменившуюся дочь. Ей было трудно, она боялась за своего ребенка, но в конце концов поняла, что счастье – вот что главное. И, если постоянство и уверенность в будущем не делали ее Анечку счастливой, то можно обойтись без них.
А где-то в городе, возможно, что другом, в стране, тоже возможно другой, а, может быть, даже в другом мире – где-то в пабе сидел человек. Сидел год спустя. Два года и десять лет. Он не менялся, и свет сквозь витраж заставлял его выпадать из желтоватой, болезненной обстановки помещения. Он читал книгу – теперь уже совершенно другую, и что-то выписывал в тетрадь. Среди тетрадных страниц было множество посторонних листов, и среди них – лист с рисунком спящего натурщика. «Живи, и я буду жить», – говорили быстрые, шаткие буквы. И он жил. И пока он жил – жила Мария, творческая, яркая, горящая и зажигающая других так же, как и он зажег ее однажды.