Детство – невероятное время, когда мы счастливы, не потому что это кому-нибудь нужно, каналы связывающие нас с космосом еще прочны, и можно не напрягаясь увидеть свой собственный путь, на котором ты будешь счастлив.
Это детство дают нам родители, и это их самый ценный дар. Родители – это как живописная школа, к которой принадлежит тот или иной художник. Он, конечно, может сказать свое новое слово в искусстве, но влияние его учителей будет заметно в каждой картине.
Поэтому сознательное воспитание в данном случае мало что значило, все равно наши самые главные наставники – наши глаза – мы отражаем только то, что нас окружает, пропускам в себя свет, как в камеру обскура, и воспроизводим мир, каким его видим, на серебряных пластинах нашей души.
- Когда я был маленьким мы тогда жили в небольшом поселке, - начал как-то Саша, – все казалось каким-то предельно простым. Мои родители жили, руководствуясь своими моральными принципами, и я смотрел на них, так пристально и восхищенно, и мне казалось, что я тоже обязательно когда-нибудь вырасту как они, правильным, целеустремленным. Не то, чтобы они на чем-то настаивали, я сам этого хотел. И когда в местный клуб приезжали известные музыканты – ну как известные – те, кто просто ехал мимо, я смотрел на толпу пьяных парней и девушек, которые матерились, да и вообще вели себя крайне непристойно и всячески осуждал их поведение. А что теперь? Мне 26 лет и я веду себя так же. Пью, шатаюсь по клубам…
- У каждого так или иначе был похожий момент в жизни.
- Но мне не хочется его останавливать, сознался он, - нет, не подумай ничего, такого рода развлечения у меня случаются раз в несколько недель, а то и реже. На первом месте работа, диссертация, - он помолчал, - мои родители хотели бы видеть меня взрослым и остепенившимся. А я даже не знаю, хочу ли я вообще жениться в ближайшие 10 лет. Защитить бы диссертацию и уехать бы в Америку на несколько лет!
- Увидеть мир?
- Нет. Работать. Набираться опыта. Продвигать свои идеи.
Он еще что-то говорил, но Юля не слушала. Ей стало его страшно, катастрофически жаль. Перед ней сидел не двадцатишестилетний мужчина, а десятилетний мальчик, который в свое время так и не научился мечтать. Не мечтать даже, а выражать желания – свое законное «хочу». Все его желания, пусть простые и несерьезные, не принимались в расчет, так как сталкивались лоб в лоб со стеной под названием «план жизни». В этом плане не было места человеческим отношениям, ошибкам, загульной молодости – все сводилось к некой поставленной цели светлого и прогрессивного будущего. Он так привык к этому, что все свои последующие желания, будь они такими же легкомысленными или, наоборот, прекрасными и дерзкими, он на уровне подсознания воспринимал, как что-то безнравственное, ненужное. Он и Юлю воспринимал именно так, как побочное, ложное ответвление от настоящего пути. Только он этого не знал. Знала она.
И ей вдруг захотелось увидеть, познакомиться с его родителями, с теми людьми, кто воспитал его таким прекрасным светлым мальчиком, и одновременно человеком, не умеющим ни ценить, ни хотеть чего-то для самого себя. А может не родители сделали его таким? Может, это произошло уже в Москве, когда он был предоставлен самому себе и не имел ни поддержки, ни родственной души.
Во всяком случае знать его родителей было бы неплохо. Знать, какие они и соответственно – какой он. И, конечно же, добиться того, чтобы не только узнать их, но чтобы и они узнали ее, о том, какая она, о ее отношениях с Сашей. Юля жаждала этой встречи, потому что была не уверена, что он вообще распространялся о ней, а спросить в лоб было неудобно.
- Твои родители приедут на защиту? – как бы случайно спросила она.
- Не знаю. Думаю, да.
- А меня позовешь?
- Посмотрим, отмахнулся Саша.
Мысли о предстоящей защите приводили его в ступор. Хорошо еще в последний момент одно издание включило его статью в мартовский номер, что сделало его защиту вообще возможной, но сейчас для него это было слабым утешением. Как только заходила речь о диссертации он живо представлял себе, как он будет стоять перед аудиторией, заполненной авторитетными учеными и бессвязно бормотать тему своей диссертации: «Накопление дейтерия в вольфраме при облучении в дейтериевой плазме». О! Как сейчас она казалась ему поверхностна и бессмысленна. Ему начинало казаться, что все мировые запасы дейтерия исчезли, и о нем было вообще напрочь забыто, а Саша стоял и рассказывал что-то о несуществующем веществе. Он волновался так, будто прямо сейчас стоял на сцене. Таким образом он мысленно пережил уже сто, а, может, и больше публичных выступлений. Поэтому он раздражался всякий раз, когда об этом заходил разговор. А теперь он раздражался вдвойне, оттого что понимал, куда Юля клонит.