Последний удар. Не знаю, куда. В голову? В висок? Мир не погас. Он взорвался. Абсолютной, беззвучной вспышкой боли. Потом – провал. Не сон. Неизвестность. Просто… ничего.
Сознание вернулось с запахом. Все тем же. Сырость. Гниль. Крысиный помет. Горячая медь крови. Но теперь к нему добавился новый оттенок – сладковатый, приторный запах собственной мочи. Я обмочился. От боли? От бессилия? Неважно.
Я лежал в той же позе. На спине. На холодном камне. Наручники все так же впивались в запястья. Боль была… фоном. Глухим, всеобъемлющим гулом. Голова раскалывалась. Горло – пылающая пустыня. Каждое дыхание – нож в сломанных ребрах. Ступня пульсировала огнем. Лицо было одним сплошным синяком.
Тьма. Вечная тьма. Шуршание. Теперь ближе. Где-то у ног.
Но странное дело. Сквозь боль, сквозь жажду, сквозь унижение и грязь… не было отчаяния. Не было желания умереть. Не было даже страха перед возвращением Тита. Было что-то другое. Глубокое, раскаленное, как лава под коркой пепла.
Он бил. Унижал. Ломал тело. Но не сломалэтого. Этого яростного, животного, неистребимого чувства – жажды жизни. Жизни любой ценой. Жизни, чтобы дышать этим вонючим воздухом. Жизни, чтобы чувствовать эту боль – знак того, что я еще жив. Жизни, чтобы… отплатить.
Образ Тита в свете дверного проема – огромный, беспощадный. Его монотонный голос. Его сапоги. Его кинжал. Этот образ не подавлял. Он зажигал. Зажигал холодное, ясное, испепеляющее пламя ненависти. Не слепой ярости. Расчетливой. Методичной. Как у него самого.
Я не хотел бежать. Я хотел остаться. Остаться, чтобы найти слабину. Остаться, чтобы пережить. Остаться, чтобы когда-нибудь… встать. И тогда… Тогда я найду его. Тита. Забайкальского. Седова. Всех. Я найду их. И мы поговорим. Новым языком. Языком крови и расплаты.
Жажда жизни слилась с жаждой мести в один безумный, кристально ясный сплав. В голове, сквозь туман боли и обезвоживания, стояла лишь одна мысль, твердая, как алмаз, режущая все сомнения, как лезвие:
Выберусь!