Я поднял руку, чтобы протереть лицо, и замер.
Рука была чужой. Длинные пальцы, белая кожа без вечных, но таких привычных, следов от ручки на среднем пальце. Я потрогал щёку — гладкую, без шрама от детской ветрянки.
— Что за..??
Голос звучал выше. Моложе. Я встал, пошатываясь, и подошёл к зеркалу в резной раме.
Отражение смотрело на меня широкими синими глазами. Вьющиеся белокурые волосы. Прямой нос, как у греческой статуи. Тело худощавое, но с намёком на силу под рубашкой из грубого льна.
— Я… Это не я, — прошептал я. Или уже не-я? Зеркало не соврало.
В углу комнаты скрипнула дверь. Вошла девушка в потёртом платье и чепце, держа в руках медный таз.
— Барин, вы уже проснулись? — её голос дрожал. — Я… я воду принесла.
Я уставился на неё. В голове всплыло слово, как из чужого сна: «Горничная. XIX век. Российская империя».
— Какой сегодня год? — выдохнул я.
Девушка уронила таз.
Глава 2
Я стоял посреди комнаты, глядя на воду, растекавшуюся по полу. Капли дрожали на досках, словно ртуть, отражая пламя свечи в дрожащих бликах. Даша, как я тут же откуда-то вспомнил, застыла у двери, её худенькие пальцы сжимали медный таз так, будто это щит. Свет скользил по заплаткам на её платье, по стоптанным башмакам, по лицу, которое ещё не забыло детской пухлости, но уже знало голод.
- Так какой сейчас год? - сказал я, намеренно делая ещё слегка дрожащий голос более властным и уверенным.
—Тысяча восемьсот... девяносто девятый, барин, — прошептала она, поправляя чепец. — Июль месяц.
Значит, самый конец 19 века… Что за бред здесь творится? Может, она из дурки сбежала или меня наркотой накачали? Помню, читал какую-то статью об изучении посмертных галлюцинаций… Оно? Я повернулся к окну, и пол скрипнул под босыми ногами. Босыми? Посмотрел вниз — ступни были белые, без мозолей, без шрама от велосипедной цепи, что остался у меня в тринадцать лет. Рука сама потянулась к щеке: гладкая кожа, острый подбородок, влажные от испуга губы. В зеркале на стене метнулся силуэт — высокий, тонкий, с плечами, которые ещё не привыкли к своей ширине.
—Воды, — выдавил я, и голос, звонкий и чужой, к которому я, наконец, прислушался в полной мере, заставил меня вздрогнуть. — И... еды.
Даша кивнула и выскользнула за дверь, оставив меня наедине с тенями. Комната дышала запустением: обои с позолотой отслаивались, как кора со старой берёзы, ковёр у кровати вытерся до ниток, а на каминной полке стоял единственный подсвечник — кривой, словно его уронили и не потрудились выпрямить.
Подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. Стекло было мутным, в паутине трещин, но за ним открывался сад — буйство крапивы и лопухов, едва сдерживаемое каменной оградой. В центре, как пленный океан, чернел пруд. Над водой кружили стрекозы, а ива склонила ветви, будто пыталась напиться. Где-то вдалеке, за ржавыми воротами, угадывалась просёлочная дорога. Ни машин, ни фонарей — только июльское солнце, пробивающееся сквозь облака.
—Барин... — Даша вернулась с подносом: чёрный хлеб, кусок сыра с остатками плесени, которые были заботливо обрезаны, но всё-таки пытались сохранить хоть что-то съедобное, кружка молока. Она поставила еду на стол, поклонилась и замерла у стены, словно ждала удара.
—Спасибо, — сказал я, и она вздрогнула, будто это слово было на иностранном.
Сел на краю кровати. Солома под тонким матрасом колола бока. Хлеб оказался твёрдым, но я грыз его с жадностью, чувствуя, как крошки царапают горло. Сыр пах остро, по-деревенски. Это была еда без химии, без сроков годности, без пластиковой упаковки. Настоящая.
—Где... отец? — спросил я, вытирая губы рукавом. Кажется, я был кем-то вроде подростка и тот мужчина на портрете наверняка мой отец, дед или вроде того. Рубашка, рукавом которой я вытерся, была льняной, грубой, но чистой.
—В отъезде, — Даша опустила глаза. — С прошлой осени. Писали из Петербурга, что задерживаются... по делам.
Дела? Долги? Или дипломатическая миссия?Вспомнил: он Грановский-старший и уехал в Монголию в составе дипломатической миссии. Значит, дом остался на попечении сына и одной служанки. Сына по имени Григорий Грановский.
—А остальные? Где... кухарка? Садовник? - я сразу вспомнил доброе лицо пожилой кухарки. Старая, вся в морщинах, но такая улыбчивая и заботливая, всегда наливавшая мне тёплое молоко. Маша её звали, что ли?