Каюсь и в том, что оправдываю свои грехи. Я говорю: это из-за усталости, из-за обстоятельств, из-за сложной жизни. Я ищу причины вокруг себя. Но редко говорю просто и честно: ”Господи, я согрешил”.
Оправдания становятся паутиной, в которой я сам себя запутываю. Они делают грех мягче на словах, но не исцеляют его. Они позволяют мне чувствовать себя менее виноватым, но не дают душе очиститься.
И потому моя исповедь часто остается половинчатой. Я выбираю только те грехи, о которых легче сказать. Те, которые не слишком болезненны. Те, которые не требуют полного обнажения души...
А самые тяжелые – те, что жгут изнутри, как раскаленный уголь, – я прячу подальше в тени.
...Каюсь, Господи: я прихожу на исповедь как человек, который показывает только часть правды. Но Ты ждешь всего меня. Всю душу – со светом и с тьмой.
И вот главный вопрос, который тревожит меня: верю ли я по-настоящему, что Ты уже знаешь все? Что Ты видишь мои грехи раньше, чем я их произнесу? Что Твоя любовь больше моего стыда?
В глубине души я знаю: да, это так. Но страх все равно оказывается сильнее. Я больше верю своему страху, чем Твоей милости.
И в этом тоже каюсь...
Господи, прости этот стыд, который заставляет меня прятаться от Тебя, хотя Ты ждешь только правды. Научи меня приходить на исповедь с разбитым сердцем, а не с осторожным умом. Научи называть грехи по имени – без оправданий, без уклончивости, без страха...
Я поднял глаза.
Священник уже вышел из алтаря и подошел к аналою. Первый человек из очереди сделал шаг вперед, перекрестился и тихо склонил голову под епитрахиль.
Лампады все так же спокойно горели перед иконами.
И мне вдруг стало ясно, что теперь очередь постепенно приближается и ко мне.
+
8 марта
”Господи, каюсь в злорадстве...”
+
Пробка тянулась уже минут двадцать.
Машины стояли плотной цепью, будто кто-то нарочно выстроил их на дороге одну за другой. Красные огни стоп-сигналов тянулись впереди длинной полосой, и казалось, что эта цепочка огней уходит куда-то в самую глубину вечернего города.
Я сидел за рулем, слегка откинувшись на спинку сиденья. Радио тихо бормотало новости, но я почти не слушал. Впереди водитель нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, справа в соседней машине женщина говорила по телефону и время от времени тяжело вздыхала.
Я машинально перевел взгляд на приборную панель.
Над ней, на маленьком магнитном держателе, висела небольшая иконка Божией Матери – водительский оберег. Ее мне когда-то подарила мать, когда я купил эту машину. С тех пор она всегда была здесь.
Я смотрел на эту маленькую икону, пока машины впереди медленно продвигались на несколько метров и снова останавливались.
Где-то чуть дальше по дороге стояла авария – две машины у обочины, вокруг них уже мигала желтая мигалка дорожной службы. Несколько водителей выходили из своих автомобилей, смотрели, обсуждали, качали головами.
И вдруг я поймал себя на неприятной мысли. Она мелькнула быстро – почти незаметно, но я успел ее заметить...
Я отвел глаза от дороги и снова посмотрел на маленькую икону Божией Матери.
– Господи, прости меня, грешного. Я прихожу к Тебе с признанием того, что долго не хотел замечать в себе. Каюсь в злорадстве – в этом тихом и постыдном чувстве, которое незаметно проникает в душу. Это не громкая ненависть и не явная вражда. Это тихая радость, которая появляется в сердце, когда другой человек терпит неудачу. И мне особенно тяжело признать, что иногда эта радость касается тех, кому я завидовал или на кого смотрел с внутренним раздражением...
Я замечаю, как это возникает во мне почти незаметно. Услышав о чужой беде, особенно о падении того, кто казался успешнее, сильнее или счастливее меня, я вдруг ощущаю странное облегчение. Каюсь, что внутри мелькает мысль: ”Значит, он не лучше меня”. И эта мысль приносит тихое удовлетворение. В этот момент сердце холодеет, потому что вместо жалости рождается сравнение. Я смотрю на чужую боль и меряю ее своей, и если оказывается, что кому-то стало хуже, чем мне, я будто бы немного успокаиваюсь...
Каюсь, Господи, что позволяю этой мысли жить во мне. Ведь в этот момент я перестаю видеть в человеке брата. Я смотрю на него не как на того, кто страдает, а как на того, чье падение делает меня выше. Там, где должна быть молитва, появляется равнодушие. Там, где должна быть жалость, возникает тайное удовлетворение.
...Я понимаю теперь, что злорадство тесно связано с завистью. Когда кто-то оказывается успешнее, богаче, талантливее или счастливее меня, внутри появляется скрытая боль. Я могу не называть ее завистью, могу оправдывать ее рассуждениями о справедливости, но она все равно живет во мне. И когда такой человек вдруг терпит неудачу, эта боль будто уменьшается. Мне кажется, что мир стал более равным, что все ”встало на свои места”.