Каюсь за это чувство ложной справедливости. Это всего лишь раненое самолюбие, которое радуется чужому падению. Злорадство становится для него утешением. Оно шепчет: ”Видишь, ты не хуже”. И я начинаю слушать этот шепот, хотя знаю, что он отдаляет меня от любви...
Иногда этот грех проявляется в самых обычных обстоятельствах. Я слышу новость о том, что коллега, который долго раздражал меня своим успехом, потерял работу. И внутри мелькает мысль: ”Значит, он не такой уж непобедимый”. Я узнаю, что человек, которого я считал слишком самоуверенным, переживает трудности, и чувствую странное облегчение. В такие моменты я вижу, насколько холодным может быть мое сердце.
...Даже в мелочах проявляется это состояние. Я могу стоять в пробке и увидеть аварию дорогой машины, и если водитель кажется самодовольным, внутри может вспыхнуть мысль: ”Заслужил”. Или в разговоре услышать о чьих-то проблемах и почувствовать легкую внутреннюю улыбку. Все это происходит быстро, почти незаметно, но оставляет после себя холод.
Каюсь, Господи, что позволяю этим мыслям жить во мне. Потому что в такие моменты я перестаю быть человеком милосердия. Ты учишь радоваться с радующимися и плакать с плачущими. Но я часто делаю противоположное: я завидую радующимся и тайно радуюсь плачущим...
Каюсь, что иногда мой ум начинает оправдывать это чувство. Он говорит: ”Он сам виноват”, ”Так ему и надо”, ”Жизнь просто расставляет все по местам”. Но я понимаю, что это только попытка скрыть собственную жесткость. Эти рассуждения похожи на паутину, в которой я запутываюсь сам. Они не делают сердце чище, а только помогают мне не видеть свою холодность...
Я понимаю, что злорадство разрушает прежде всего меня. Оно не делает меня счастливее. Оно лишь делает душу грубее и суше. Каждый раз, когда я позволяю себе радоваться чужой беде, во мне становится меньше любви. А без любви душа постепенно каменеет.
Теперь я вижу, что злорадство – это перевернутая зависть. Зависть печалится о чужом счастье, а злорадство радуется чужой боли. Но корень у них один и тот же – раненое самолюбие. Я хочу чувствовать себя лучше других. Я хочу доказать себе, что моя жизнь не хуже. И когда кто-то падает, мне кажется, что я поднялся.
Но это ложь. Падение другого не делает меня выше. Оно лишь показывает, как мало во мне сострадания. Если бы я по-настоящему видел людей Твоими глазами, я не смог бы радоваться их боли. Я бы чувствовал ее как свою, потому что мы все слабые, все ранимые и все нуждаемся в милости.
...Господи, я вспоминаю моменты, когда мог бы помолиться за человека, оказавшегося в беде. Но вместо молитвы в сердце возникало равнодушие или даже тайная радость. И за это мне особенно стыдно. Ведь если бы Ты относился ко мне так, как я иногда отношусь к другим, я бы давно погиб.
Но Ты не радуешься моим падениям. Ты поднимаешь меня снова и снова. И потому мне больно видеть, насколько мое сердце далеко от Твоей любви.
Каюсь, Господи, что радовался там, где нужно было скорбеть. Каюсь, что сравнивал себя с другими вместо того, чтобы смотреть на себя перед Тобой. Каюсь, что позволял зависти и раненому самолюбию превращаться в злорадство...
Очисти мое сердце от этой холодной радости. Научи меня искренне радоваться добру других людей и сострадать тем, кто переживает беду. Дай мне помнить, что каждый человек несет свой крест, и что моя задача – не судить и не сравнивать, а любить и молиться.
Я не хочу больше носить этот яд в сердце.
Каюсь перед Тобой и прошу: Пусть чужая беда станет для меня поводом для молитвы, а не для тайного удовлетворения...
Машины впереди наконец тронулись. Пробка медленно начала распускаться, как тугой узел.
Я включил поворотник и осторожно двинулся вперед.
А маленькая иконка Божией Матери тихо покачнулась на панели и снова замерла.
+
10 марта
”Каюсь в мнительности...”
+
Заседание затянулось уже на третий час.
Большой овальный стол в переговорной комнате был завален папками, распечатками отчетов и планшетами. Несколько человек одновременно говорили о поставках, логистике и новых контрактах. Слова перемешивались с цифрами, таблицами и сухими формулировками.
Наконец председатель устало посмотрел на часы и сказал:
– Сделаем пятнадцать минут перерыва.
Стулья тихо заскрипели. Люди поднялись, кто-то сразу вышел в коридор, кто-то потянулся к телефону. Через минуту в комнате почти никого не осталось.