– Господи...
Каюсь – и боюсь даже собственной откровенности. Потому что если прямо сейчас Ты возьмешь и уберешь все, на чем держится моя жизнь, – останусь ли я с Тобой? Или рассыплюсь вместе со своими опорами?
Я знаю Твои слова: ”Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше”. Я повторял их десятки раз. Но если быть честным – сердце мое не у Тебя. Оно там, где стабильность. Где деньги приходят вовремя. Где близкие здоровы. Где завтра похоже на вчера. Я выстроил вокруг себя маленький, аккуратный мир и назвал его ”жизнью с Богом”. А по сути это была жизнь с гарантией. Ты в ней – как самый надежный страховщик.
Я ведь не отрекаюсь от Тебя. Я действительно люблю Тебя. Но чаще тогда, когда все спокойно. Когда можно прийти в храм, поставить свечу и почувствовать тихое удовлетворение: все правильно, все на своих местах.
Но стоит только качнуться палубе – и я уже не молюсь. Я торгуюсь.
”Только не это, Господи. Только не работу. Только не болезнь. Только не одиночество”.
И в этот момент открывается правда: я не сын. Я наемник. Я держусь за Тебя, пока Ты охраняешь мой покой.
Когда в прошлом году все начало рушиться – сокращение, болезнь мамы, тревога за будущее – я не смирился. Я разозлился. Не вслух, нет. Внутри. С холодной обидой: ”Почему сейчас? Я же старался. Я же ходил. Я же молился”.
И именно тогда стало ясно: я любил не Тебя. Я любил систему, в которой Ты должен был быть гарантом моего благополучия. Я любил комфорт – и называл его благодатью.
Я имею многое – и при этом связан по рукам и ногам. Привязан не столько к вещам, сколько к ощущению контроля. К своему ”я заслужил”. К своему образу благополучного верующего человека. И если что-то угрожает этому образу, внутри поднимается тихий, ядовитый голос: ”Вот видишь... Он не оправдал”.
Это страшнее любой потери. Потому что это разоблачение моей условной любви.
”Если Ты будешь со мной по-моему – я буду с Тобой”.
Господи, прости меня за эту торговлю. Прости, что я сделал из Тебя талисман. Прости, что называл свою внутреннюю крепость ”упованием”. Прости, что боялся потерять не Тебя – а привычный мир вокруг себя.
Я не прошу громких испытаний. Боюсь, что и это могло бы стать позой.
Я прошу другого – тихого и трудного:
Сделай так, чтобы Ты Сам стал моим сокровищем. Не вместо всего остального, а выше всего. Чтобы если однажды все рухнет, во мне не прозвучало ”за что?”, а родилось простое: ”Ты здесь. И я все равно с Тобой”.
Я не знаю, выдержу ли настоящее испытание. Но я устал быть рабом страха. Устал жить с сердцем, привязанным к тому, что можно отнять.
Возьми меня таким – маловерным, тревожным, зависимым от стабильности. И делай со мной то, что нужно, чтобы я стал свободным. Даже если свобода будет болезненной.
Господи, останови во мне этот голос обиды. Дай мне мужество быть перед Тобой слабым. Дай мужество не оправдываться. Дай умереть тому ”я”, которое цепляется за безопасность, – чтобы родилось то ”я”, которое Ты задумал.
Господи, помилуй меня, грешного...
И научи меня каяться по-настоящему...
Когда я замолчал, чайник на плите снова тихо зашипел.
Я встал, выключил газ и вдруг заметил, что на кухне стало как-то особенно тихо.
Во дворе все так же скрипела лопата дворника.
И жизнь, кажется, продолжалась совершенно так же, как и прежде.
+
26 февраля
”Господи, каюсь, что я прошу чаще, чем благодарю…”
+
Утро было серое и немного сырое – такое, какое часто бывает накануне весны. На кухне пахло кофе и поджаренным хлебом. В раковине тихо капала вода, а за окном дворник лениво скреб лопатой по асфальту, собирая остатки грязного снега.
Я сидел за столом в старой домашней рубашке и смотрел в телефон, хотя читать ничего не хотелось. Жена уже убежала на работу – только чашка с тонким следом губной помады стояла возле кофейника, да на плите остывала турка.
Я машинально сделал глоток кофе. Он был крепкий и немного горький.
В соседней комнате зашевелился ребенок, пробормотал что-то во сне и снова затих. В доме стало тихо – так тихо, что даже тиканье часов на стене вдруг стало слышно отчетливо, как будто кто-то специально прибавил громкость.
И вот в этой обычной, ничем не примечательной тишине я вдруг поймал себя на странной мысли.
Я отложил телефон, посмотрел на окно, где медленно светлело небо, и кто-то во мне самом тихо сказал – скорее даже не словами, а глубоким ощущением:
– Господи, каюсь. Не в том, что много прошу – в том, что почти никогда не благодарю...
Сегодня утром я проснулся и первым делом в голове уже крутилась молитва-просьба: ”Дай не опоздать, дай сил, дай, чтобы шеф не орал”. А ”спасибо” за то, что вообще проснулся, за то, что сердце бьется без моего разрешения, за то, что свет в окне не погас навсегда – не сказал. Ни разу.