Почему именно это меня задевает? Почему именно такие мелочи прожигают меня насквозь? Потому что внутри меня живет то же самое. Я тоже бываю невнимателен. Я тоже бываю резким. Я тоже забываю, опаздываю, говорю лишнее, думаю о себе больше, чем о других.
Каждый раздражающий меня человек становится зеркалом. И вместо того чтобы вглядеться, я разбиваю это зеркало раздражением, лишь бы не увидеть своего лица.
Каюсь, Господи, что бегу от самопознания. Я не хочу видеть в себе слабость, мелочность, гордость. Я хочу казаться себе терпеливым, духовным, правильным. Но когда жизнь показывает мне правду – я прячусь в раздражение. Раздражаюсь – и на мгновение чувствую себя выше. Осуждаю – и на мгновение кажусь себе чище.
Но это ложь. Горькая и сладкая одновременно.
Каюсь, что раздражительность становится для меня убежищем от правды о себе. Это не просто эмоция – это внутренний крик: ”Я не хочу меняться. Я не хочу видеть свою рану”. Но именно эту рану Ты, Господи, хочешь исцелить.
Я вижу теперь, что за моей раздражительностью стоят гордость и самолюбие. Когда что-то идет не так, как я хочу, внутри поднимается сопротивление. Я не терплю, чтобы мир жил не по моему сценарию. Мое ”я” требует своего, и любое несоответствие вызывает раздражение.
Каюсь, что ставлю себя в центр. Каюсь, что требую от других того, чего сам не исполняю. Каюсь, что не умею смиряться и принимать.
Господи, каюсь, что моя раздражительность ранит окружающих. Я вижу, как мои слова и интонации оставляют следы в душах близких. Иногда это происходит незаметно, но последствия остаются. Я разрушаю доверие, охлаждаю отношения, приношу холод туда, где должна быть любовь.
Каюсь, что повышал голос на близких из-за мелочей. Каюсь, что раздражался на тех, кто нуждался во мне. Каюсь, что отвечал холодом там, где должен был ответить теплом.
Каюсь и в том, что раздражение разрушает мою духовную жизнь. После вспышек я теряю мир. Молитва становится тяжелой, сердце закрывается. Иногда я начинаю раздражаться даже на собственные мысли и не могу молиться спокойно.
Я вижу: раздражительность лишает меня жизни. Она отнимает у меня способность любить, делает меня грубым и нетерпеливым. После нее остается пустота, как будто душа теряет что-то важное.
Каюсь, Господи, что оправдываю себя. Я говорю, что устал, что имею право, что меня довели. Но все это – лишь попытка не смотреть внутрь. Истинная причина – во мне.
И потому теперь я прошу не облегчения, а мужества. Мужества видеть себя. Мужества не отворачиваться, когда во мне поднимается то слабое, мелкое, раздражительное, что я так не люблю.
Дай мне силы в каждом раздражении видеть не только другого человека, но и самого себя. Дай мне способность остановиться и сказать: ”Господи, это и во мне есть. Помилуй меня”.
Научи меня не осуждать, а узнавать. Не раздражаться, а смиряться. Не убегать, а приносить это к Тебе.
И если снова кто-то будет говорить громко, опаздывать, ошибаться – дай мне вместо раздражения тихое узнавание: ”Вот он, опять я”. И пусть это станет началом не осуждения, а покаяния.
Господи, очисти мое сердце. Научи меня кротости. Научи меня любви, которая терпит...
Я долго сидел в тишине.
Лампадка перед иконой тихо дрожала, и ее огонек был маленький, но живой.
В соседней комнате кто-то тихо вздохнул во сне.
Я поднялся и, прежде чем лечь, еще раз посмотрел на этот слабый свет.
И почему-то в этот момент стало ясно: все самое важное начинается именно с таких тихих ночных признаний.
+
17 марта
”Господи, я раб своих страстей...”
+
День был самый обыкновенный – из тех, что не запоминаются.
С утра – спешка, короткий разговор на кухне, недопитый чай. Потом дорога, работа, какие-то письма, звонки, чужие лица, которые мелькают и исчезают, не оставляя следа. Все шло как всегда, без особых событий, но с тем внутренним напряжением, которое трудно объяснить.
К вечеру я вернулся домой усталый.
В комнате было тепло. На столе лежали разбросанные бумаги, рядом – телефон с непрочитанными сообщениями. Я сел, машинально пролистал что-то, ответил на пару фраз и вдруг поймал себя на странном ощущении: будто весь день я жил не совсем сам.
Не то чтобы кто-то заставлял меня делать то или иное. Все происходило как будто по моей воле – и в то же время не по ней.
Я встал, прошелся по комнате, остановился у окна.
Во дворе горел один фонарь, и под ним тихо кружились редкие снежинки или пыль – не разобрать.
Я сел, оперся руками о стол и, не сразу, с внутренним усилием, начал говорить – тихо, почти шепотом, как будто боялся услышать самого себя: