Я каюсь, Господи, что позволяю гневу разрушать мою душу изнутри. Потому что после него приходит ожесточение. Не сразу, а постепенно. Сердце становится плотным, как камень. Я начинаю защищаться – не только от боли, но и от любви. Я закрываюсь, чтобы больше не быть уязвимым...
...И тогда происходит самое страшное: я становлюсь холодным. Уже не просто раздраженным – а равнодушным. Чужая боль перестает трогать. Чужие слова не доходят. Человек рядом перестает быть для меня живым. Я больше не вижу в нем образ Твой – я вижу только препятствие, угрозу или неудобство.
Я каюсь, Господи, что гнев ослепляет меня. В этот момент я теряю самое главное – способность видеть в человеке Тебя. Я забываю, что передо мной не враг, а душа, за которую Ты умер. И становлюсь жестоким не только в словах, но и в самом своем взгляде...
Но даже после этого я не сразу прихожу к покаянию. Начинается другое – более тонкое и опасное. Я возвращаюсь к обиде в мыслях. Я прокручиваю ее снова и снова. Я оправдываю себя, усиливаю свою правоту, обвиняю другого. Гнев уже прошел, но я оживляю его снова.
Я каюсь, что питаю гнев в памяти. Что превращаю краткую вспышку в длительное состояние. Что ношу в себе эту тяжесть и называю ее ”воспоминанием”. На самом деле это – злопамятство, скрытая ненависть, которая тихо отравляет душу.
...Я каюсь, что оправдываю гнев. Я говорю: ”Это естественно”, ”все так делают”, ”иначе нельзя”. Я не хочу отказываться от этого внутреннего права – права возмущаться, осуждать, требовать. Мне кажется, что если я откажусь от него, я стану слабым.
Но теперь я начинаю видеть: это не сила. Это рабство...
...Господи, я вижу, что гнев – это целая внутренняя система, в центре которой стою я сам. Где моя воля – закон, мое мнение – истина, а всякое несогласие – повод для начала войны. И в этой системе нет места ни Тебе, ни любви.
...И все же Ты не оставляешь меня. Даже в тот момент, когда я раздражен, когда говорю резкие слова, когда закрываюсь – Ты рядом. Ты смотришь не с осуждением, а с тихой болью и терпением. И это меня больше всего поражает.
Я слышу Твои слова: что гнев не творит правды; что кротость – путь к покою; что суд начинается с сердца...
...И я понимаю: я не хочу больше жить своей правотой...
Господи, я прошу Тебя – не просто избавь меня от гнева, но измени мое сердце. Убери во мне эту жесткость, это требование, это внутреннее напряжение. Научи меня принимать – людей, обстоятельства, саму жизнь – как приходящие от Тебя.
Научи меня молчать, когда внутри поднимается буря. Научи меня останавливаться до слова, до взгляда, до резкого движения. Научи меня видеть в каждом человеке не повод для раздражения, а Твое присутствие.
Я не прошу легкого пути. Я прошу настоящего исцеления. Пусть оно будет долгим, трудным, постепенным – но настоящим. И если я снова упаду – не дай мне оправдаться. Дай мне сразу прийти к Тебе. С болью, со стыдом, но без лжи.
Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного...
Во дворе все так же кто-то смеялся, мяч снова ударился о стену.
Жизнь шла своим обычным ходом.
+
22 марта
”Господи, согрешил языком своим...”
+
Поезд стоял на станции дольше обычного.
Люди уже устали ждать и начали выходить из вагонов – кто закурить, кто просто пройтись по платформе. Было поздно, но не совсем ночь: тот неопределенный час, когда все как будто притихает, но не засыпает.
Я тоже вышел.
Платформа была длинная, пустоватая, освещенная редкими фонарями. Где-то вдалеке переговаривались двое проводников, звук их голосов терялся в воздухе.
Я прошелся немного вперед и остановился у края.
Рельсы уходили в темноту – прямо, без изгиба, как будто в никуда.
Сзади хлопнула дверь вагона.
Кто-то громко сказал, кто-то засмеялся – резко, почти неприятно. И этот смех вдруг задел меня странно, неуместно сильно.
Я вспомнил разговор, который был днем.
Ничего особенного – обычный, короткий, даже не ссора. Но в нем были слова. Мои слова. И теперь они возвращались – не как звуки, а как ощущение.
Я стоял и вдруг ясно почувствовал: от этих слов никуда не уйти.
Они уже сказаны. Они уже живут.
Я опустил глаза.
Платформа была холодной, бетонной, и от нее шел едва ощутимый ночной холод.
И в этой остановке, в этом странном промежутке между движением и ожиданием, внутри стало тихо.
Так тихо, что уже нельзя было отвлечься.
И тогда слова начали подниматься сами:
...Господи... каюсь. Каюсь языком своим – тем самым, который Ты дал мне для славословия, а я превратил в источник раны. Я согрешил не один раз и не одним образом. Я согрешил двойственно: когда говорил лишнее – и когда молчал, когда должен был говорить. И теперь вижу: это не два разных греха, а одна и та же болезнь сердца.