Иногда я даже начинал подстраиваться под ожидания, которых не было. Сам придумывал, что от меня хотят – и уже жил под этим давлением. И потом уставал, раздражался, чувствовал себя использованным – хотя никто этого не требовал. Это была жизнь в воображаемом суде, где я сам был и обвиняемым, и судьей...
Каюсь, что в основе этого лежит страх – глубокий, почти детский страх быть непринятым. Страх оказаться лишним, неудобным, ненужным. Этот страх толкал меня искать опору в людях – вместо того, чтобы искать ее в Тебе.
...Я хотел, чтобы меня подтвердили. Чтобы сказали: ”ты хороший”, ”ты правильный”, ”ты нужен”. И ради этого я был готов подстраиваться, сглаживать, уступать, молчать. Но чем больше я это делал – тем меньше верил этим словам. Потому что знал: это говорят не мне, а моей маске.
И от этого рождалась внутренняя пустота...
Каюсь, Господи, что человекоугодие проникло даже в мою духовную жизнь. Я мог молиться – и думать, как я выгляжу. Мог делать добро – и ждать, чтобы это заметили. Мог говорить правильные слова – и внутри оставаться холодным.
Это особенно больно: когда даже стремление к Тебе становится смешанным с желанием выглядеть ”правильным”. Тогда все теряет глубину. Остается форма – без жизни.
Каюсь, что я боялся быть настоящим не только перед людьми, но и перед Тобой. Потому что настоящесть – это всегда уязвимость. Это отказ от контроля над впечатлением. Это согласие быть увиденным таким, какой я есть.
...А я привык прятаться...
Но теперь я начинаю видеть: это не просто слабость – это несвобода. Я живу как зависимый от чужих взглядов. Я не стою – я колеблюсь. Я не говорю – я подстраиваюсь. Я не люблю – я ищу подтверждения.
Господи... освободи меня от этой внутренней раздвоенности.
Дай мне мужество быть честным – прежде всего перед Тобой. Дай мне тишину внутри, в которой я перестану все время оглядываться на людей. Дай мне пережить, что я уже принят Тобой – не за правильность, а по милости.
Научи меня различать: где любовь, а где страх. Где смирение, а где угождение. Где мир, а где попытка избежать конфликта любой ценой. Научи меня говорить ”да” и ”нет” без внутреннего разрыва. Научи стоять спокойно, даже если меня не понимают. Научи не терять себя, когда я с другими.
И особенно – научи меня быть цельным. Чтобы внутри и снаружи был один человек. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного...
Где-то в конце коридора снова зазвучали голоса.
Кто-то позвал, кто-то засмеялся – уже чуть громче, чем раньше.
Я поднял голову.
Ничего не изменилось снаружи.
Те же стены, те же люди, тот же вечер.
Но внутри стало немного тише.
И впервые за долгое время возникло простое, почти непривычное ощущение:
можно не подстраиваться – и при этом не исчезнуть.
+
24 марта
”Каюсь, Господи, я согрешаю обманом...”
+
Вечер был обычный, неторопливый, ничем не примечательный.
В кухне пахло чаем и чем-то теплым, домашним. На столе лежали недочитанные бумаги, телефон мигал короткими уведомлениями. Жена что-то говорила – спокойно, без упрека, как говорят о простых вещах, которые повторяются изо дня в день.
– Ты все успел? – спросила она, не поднимая глаз от чашки.
– Да, все нормально, – ответил я почти сразу.
Ответ прозвучал легко.
Слишком легко.
Она кивнула и больше ничего не сказала. Разговор, как это часто бывает, не продолжился – не потому что нечего было сказать, а потому что все и так было понятно. Или казалось понятным.
Я прошел в комнату. Сел на край дивана. В квартире стало тихо – той будничной, привычной тишиной, в которой обычно отдыхают. Но сегодня в этой тишине было что-то неловкое, как будто она ждала чего-то, а я не знал – чего именно.
Я вспомнил свой ответ: ”Да, все нормально”.
И вдруг ясно почувствовал: это неправда. Не грубая, не явная – но все-таки неправда. И в этот момент что-то внутри дрогнуло – не резко, а тихо, как трещина, которую сначала почти не замечаешь.
Я опустил руки, посмотрел в пол.
...Господи... каюсь. Я согрешал обманом, лукавством и двуличием. Я говорил одно – а внутри жил совсем другим. Улыбался – когда внутри было пусто. Утверждал – когда сомневался. Успокаивал – когда сам был в тревоге. И в этом разрыве между внешним и внутренним постепенно терял самого себя.
Я помню эти моменты ясно. Слова сходили с губ легко, гладко, почти красиво. ”Да, все хорошо”, – говорил я. А внутри звучало другое: ”Мне тяжело. Я устал. Я злюсь”. И в этот самый момент во мне возникало тихое отвращение – не к словам даже, а к самому себе. Как будто я предаю что-то живое внутри. Этот разрыв сначала был почти незаметен, но со временем становился глубже. Душа трескалась, как зеркало, и в нем отражался уже не цельный человек, а осколки.