Во мне как будто существовало два слоя: внешний – кающийся, правильный, говорящий нужные слова, и внутренний – живущий по-старому, тихо соглашающийся с тем же самым грехом. И этот разрыв я долго не считал ложью. Мне казалось, что это и есть нормальная духовная жизнь...
Теперь вижу: это было окаянство – не в смысле громкого падения, а в смысле глубокой внутренней нечестности.
...Каюсь, что я не понимал, что такое перемена ума. Я думал, что могу оставаться прежним и при этом ”каяться”. Что можно не менять направление, а только сожалеть о последствиях. Что можно оставить в себе тайное согласие с грехом и все равно надеяться на обновление...
Но внутри всегда оставалось это тихое ”да” греху. Не явное, не проговоренное – но живое. И именно оно разрушало все. Потому что пока я не возненавидел грех, я оставался с ним заодно.
...Каюсь, что я боялся настоящей правды о себе. Я умел говорить: ”я грешный”, но не умел видеть, как именно я грешный. Я не доходил до конкретности, до глубины, до той точки, где становится не просто неприятно, а невозможно дальше оправдываться.
Я останавливался раньше – там, где еще можно сохранить уважение к себе, где еще можно не разрушить свой образ. И в этом была моя тонкая форма самообмана: я как будто каялся, но оставлял себя нетронутым...
Каюсь, что я привык к себе. Привык к своим падениям, к своим слабостям, к своим внутренним схемам. Они перестали казаться чем-то страшным. Они стали частью ”моей личности”, чем-то объяснимым, почти естественным.
...И в этом привыкании исчез страх Божий. Не внешний страх, а внутреннее трепетное знание: ”так нельзя, потому что это разрушает жизнь”. Это чувство во мне притупилось. И это самое страшное – когда душа еще жива, но уже почти не чувствует...
...Каюсь, что я часто сожалел не о грехе, а о его последствиях. Мне было больно от того, что нарушаются отношения, что появляется тяжесть внутри, что рушится образ себя. Но сама суть греха – как разрыв с Тобой – оставалась где-то на втором плане.
Я переживал за себя больше, чем за то, что отхожу от Тебя...
...Каюсь, что во мне почти не было печали ради Тебя. Не той, которая рождается из любви, а той, которая касается глубже: ”я ранил Тебя”. Я больше переживал о себе, чем о Тебе. И потому покаяние оставалось человеческим, но не становилось духовным.
Каюсь в том, что откладывал. Я знал, что нужно остановиться, пересмотреть, изменить – но всегда находил ”потом”. После работы, после усталости, после обстоятельств. Это ”потом” стало формой бегства.
И постепенно во мне возникло опасное состояние: я начал жить так, будто время есть всегда. Будто можно откладывать внутреннюю правду и ничего не потерять...
Но теперь вижу: именно в этом откладывании и происходила потеря...
...Каюсь, что даже когда Ты касался меня – через боль, через ясность, через внутренние обличения – я не шел до конца. Я чувствовал, но не решался. Видел, но не действовал. Как будто внутри не хватало решимости разорвать привычное.
Я хотел перемены – но без потери старого.
Господи...
вот мое окаянство: я хотел быть с Тобой и не расставаться с собой прежним. Хотел света – и оставлял тьму. Хотел жизни – и держался за то, что разрушает.
И теперь я начинаю понимать, что покаяние – это не добавление к жизни, а ее переосмысление. Не улучшение старого, а согласие отпустить его...
Я не умею этого до конца. Я все еще держусь. Все еще боюсь. Все еще колеблюсь. Но уже не хочу жить в этой двойственности.
Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, окаянного. Сам начни во мне эту перемену...
+
2 апреля
”Господи, я согрешал ненасытным любопытством...”
+
Церковь была почти темной – не от отсутствия света, а от позднего часа. Несколько лампад тихо горели перед иконами, и их слабое пламя будто не освещало, а только обозначало присутствие света. В глубине слышался едва различимый шорох – кто-то, может быть, ставил свечу, но даже этот звук не нарушал тишины, а растворялся в ней.
Я вошел поспешно, почти по инерции, держа в руке телефон коллеги. Экран еще светился – на нем оставалась чужая переписка, случайно открытая, потом неслучайно прочитанная, потом – уже с каким-то странным вниманием пролистанная дальше. Я остановился у двери, будто споткнулся. На секунду хотел выключить, убрать, забыть. Но не смог сразу.
Внутри было неловко. Не от того, что кто-то мог увидеть. А от того, что уже было увидено мной.