+
+
ЧАСТЬ II. ВЕНОК ЦВЕТНОЙ ТРИОДИ
.
+
1. Умная глупость
(Духовный дневник обретения мудрости)
.
”Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего?
Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?”
(1 Кор. 1:20)
.
Долгое время я считал, что мудрость – это способность всегда быть правым. Мой ум был моим главным орудием и моей главной гордостью. Я умел анализировать, деконструировать, находить слабые места в любом аргументе. В спорах я побеждал. В жизни – задыхался.
Я помню момент, когда впервые почувствовал, что мой ум стал для меня тюрьмой. Я сидел в компании людей, обсуждавших сложную жизненную ситуацию общего знакомого. Все искали слова утешения. А я, как хирург, начал препарировать: ”Проблема в его недальновидности, если бы он учел вот эти факторы...” Я был объективен. Я был точен. Я был прав.
И в этой правоте я ощутил ледяную пустоту.
...Ум, не очищенный покаянием, не способен к духовному разуму. Я же даже не искал покаяния. Я искал интеллектуального превосходства. Моя ”мудрость” была на самом деле сложносочиненным механизмом защиты: пока я анализировал чужие грехи и чужие ошибки, я мог не подходить к бездне собственной. Я знал догматику, читал Отцов, мог процитировать Исаака Сирина наизусть – но в моменты реальной боли или чужого горя я оказывался беспомощным.
Мой ум был как богато украшенная комната, в которой не было воздуха. Я думал, что мудрость – это информация. Но информация спасает так же, как знание состава хлеба насыщает голодного.
...Перелом начался не с озарения, а с унижения. Я попал в ситуацию, где вся моя эрудиция оказалась бесполезна. Мне нечего было сказать Богу. Я стоял перед Ним с пустыми руками, и единственной честной фразой было: ”Я ничего не понимаю”.
Я вспомнил притчу о том, как авва Дорофей учил: мудрость – это не широта ума, а глубина смирения. Я решил провести эксперимент, который назвал для себя ”аскеза ума”. В споре, когда меня распирало от желания высказать ”истину”, я замолкал первым... Когда я был уверен, что знаю ответ за другого человека, я задавал вопрос вместо того, чтобы давать оценку... Я начал молиться перед чтением Священного Писания не ”дай мне понять”, а ”дай мне принять”, и читал не глазами богослова, а ушами мытаря...
Это было мучительно. Я чувствовал, как глупею в глазах окружающих. Коллеги, привыкшие к моим блистательным анализам, начали считать меня... простым. Иногда я срывался, наверстывал упущенное, выдавал тирады, а потом чувствовал такое опустошение, будто меня выпотрошили.
Самым трудным было отказаться от права судить. Ведь именно в суждениях я чувствовал себя живым. Мой ум питался чужими ошибками, как вампир кровью.
...Однажды вечером ко мне пришел человек, которого я раньше недолюбливал за его, как мне казалось, примитивное мышление. У него случилось горе. Я открыл рот, чтобы выдать спасительную формулировку из книг, которые прочел. Но вдруг я вспомнил: ”задай вопрос”. Я спросил: ”Тебе больно?”
Он заплакал. А я не нашел ничего умнее, чем просто сидеть рядом и молчать. Внутри меня бушевал ураган: ”Ты должен сказать что-то важное, ты же мудрый, ты же все знаешь!” Но я сдерживался. Я мысленно повторял: ”Господи, я не знаю, что нужно этому человеку. Ты – знаешь”.
Мы сидели так, наверное, минут сорок. Когда он ушел, я вдруг осознал, что не устал. Обычно после ”умной” помощи я чувствовал себя выжатым, потому что давал людям свой интеллект, а не себя. Сейчас же я был спокоен. На следующее утро этот человек прислал мне сообщение: ”Спасибо, что ты просто был рядом. Это помогло больше, чем все советы”.
В тот момент меня посетила простая, почти банальная мысль, но она стала для меня откровением: мудрость – это не знание, что сказать, а способность присутствовать, когда сказать нечего.
...Смиренный ум – это ум, который всегда пребывает во Христе. Я понял, что искал мудрость как свойство моего ума. Но настоящая мудрость – это свойство Христа. И она дается не тому, кто много знает, а тому, кто умеет умолкнуть, чтобы Христос заговорил...
Я начал замечать странную закономерность: чем меньше я притязал на роль учителя, тем чаще люди приходили ко мне с вопросами. Но теперь я не спешил с ответами. Иногда я говорил: ”Не знаю”. И в этой честности была свобода...
...На следующее утро после того ”мудрого” вечера я проснулся с привычным чувством пустоты. Я встал на правило, ум был сух. Я снова хотел ”умничать” в разговоре с женой. Мудрость не стала моим постоянным свойством. Она приходит и уходит, как гость.
Но я понял главное. Мудрость в православном понимании – это не накопленный багаж, а навык стоять перед Богом в правде о себе. Греческое σοφία (софия) в святоотеческой традиции часто связывают с σωφροσύνη (целомудрием ума) – цельностью, когда ум не раздроблен между тщеславием и молитвой.