Теперь она будет его презирать.
– Он хочет твою дочь.
– Что?
– Он хочет получить Саломею, – Иродиада отступила, растерянная и обезоруженная.
Отдать дочь избранного народа, кровь от крови плоть от плоти иудейских царей и первосвященников солдату-безбожнику? Неужели она пойдет на это, чтобы получить голову несчастного праведника, сказавшего то, что и так знал каждый иудей от Галилейского моря до песков Негева?
Антипа слышал, что мать и дочь не ладят друг с другом, слышал, что Саломея то и дело убегает из дворца, и ее днями не бывает в покоях, слышал, что девушка его ненавидит и ведет переписку с отцом, но заслужила ли она такого наказания?
– Хорошо. Я пришлю ее.
– Ты согласна на позор, что страшнее осуждений Йоханана? – Антипа хотел, чтобы ему послышалось.
– Пусть решит сама. А мне нужна голова нечестивого галилеянина, – Иродиада стряхнула со столы финиковую шелуху и вышла из покоев мужа.
***
Я так и не понял, откуда они появились. Сначала вдалеке застрочил и тут же заглох автомат – сняли часового. А как только все встрепенулись и повскакивали со своих мест – в костер прилетела дымовая шашка или нечто подобное. За мгновение нас и бормалеев заволокло плотное едкое черное облако.
Я зажмурился и попробовал задержать дыхание. Сквозь темноту до меня доносились вскрики, одиночные выстрелы, короткие всплески очередей и противный хряпающий звук лопающейся человеческой плоти.
Это длилось пару минут, может пять… Я снова открыл глаза, когда услышал четкую русскую речь, без всякого акцента:
– Малика, твою мать! Что ты глаза-то не закрыла? Не понимаешь? Саш, дай ей фляжку – пусть промоет.
Бравый командный голос принадлежал широкоплечему высокому военному в полной боевой выкладке: разгрузка, легкая каска, темные тактические очки, клетчатая камуфляжная арафатка, закрывающая лицо, автомат какой-то хитрый, не похожий на обычный «калаш», и никаких опознавательных знаков.
Их было пятеро таких молодцов, одинаковых с лица. Отличались только очки, у кого-то они были прозрачные, и вместо арафаток некоторые закрывали лица балаклавами. Ах да, все же рост и комплекция у них тоже были разными, обладатель командного голоса явно выделялся своей внушительностью на общем фоне. Как будто, по-прежнему альфа-самцов определяли исключительно по размеру.
– Что-то ты не особенно торопился, – Шломит недовольно скривила рот, потирая затекшие запястья.
– Простите, мадам! Как только, так сразу! – командир ехидно козырнул, но присмотревшись к лицу женщины сменил тон, заговорил вдруг тише, мягче и нежнее, – Они что тебя били? – он осторожно дотронулся рукой, одетой в тактическую перчатку, до ее уже почти совсем слинявшего синяка.
– Глеб! – Шломит несколько грубо отдернула руку командира и почему-то покосилась на меня.
– А с этим что делать? – один из солдат ткнул в мою сторону коротким военным ножом. Он явно сомневался стоит ли меня освобождать. – Ты его знаешь? Не похож на араба и тоже в наручниках.
– Конечно, не похож. Нашли его в форме ЦАХАЛа, но говорит только по-русски, – поморщилась Шломит.
– Что значит «нашли»? – голос Глеба снова стал командным.
– Вон, у Малики спроси, подобрала мужика у колодца, умирающим. Обогрела, отлюбила, вот, он и оправился от перенесенного. Только говорит, что не помнит ничего, мозги, мол, сварились.
Командир повернулся к Малике, а она несколько отупело смотрела на нас, держа в руках фляжку с водой. По ее лицу стекали черные струйки воды, смывая налипшую копоть.
– Может, пристрелить и дело с концом?
– Я пробовала, но эти вон помешали, – Шломит кивнула в сторону валявшихся на земле тел.
– А я помешал им пристрелить тебя, об этом ты рассказать не хочешь? – я решил, что пора вмешаться в диалог.
– Это он про что?
– Какая разница? Освободите его – пусть поможет трупы убрать. Нам же надо быстро вернуться?
– Да, мы свалили, никого не предупредив, даже связь не взяли, чтобы не дернули обратно. Тебе придется придумать убедительную историю, куда это мы в таком составе катались и зачем.