Так и найдя истины ни в воде, ни в солнце, ни в острых шипах, впивавшихся в ступни, Иешуа уже собирался вернуться. Оставалось лишь придумать «озарение», чтобы не приходить к Иехуде и ученикам с пустыми руками, признавая себя глухим к Отчим знамениям?
Но и «озарение» толком не придумывалось, все, что приходило в голову, казалось Иешуа детским и глупым, нарочитым, сразу бы раскрывшим обман. Он совсем было отчаялся, но на закате одного из самых жарких и трудных дней его окликнули:
– Ба, я уж думал, что ты не придешь!
Иешуа вздрогнул и обернулся – с распростёртыми объятиями к нему направлялся юноша в странном одеянии. Белоснежная туника, поверх нее коротенький плащ с длинными рукавами, ноги и чресла плотно обтянуты двумя кусками ткани… Вроде бы латиняне презрительно называли это «бракас». Такое носили лишь северные варвары, приезжавшие в Йерушалаим торговать.
– Ну, что, братишка, готов? – юноша крепко обнял Иешуа и похлопал его по спине. – Не знаю, что тебе обо мне успел наговорить наш папаша или его друзья, но пытать не буду. Никакого каленого железа, горящей смолы и прочих прелестей. Прозрачных гурий и яблок раздора тоже не будет… Хотя погоди, ты же ничего не знаешь про гурий… Неважно. Обойдемся без соблазнов. Тем более видел я твою Мариам, одобряю. Она справится с соблазнением и искушением лучше меня. В этом я точно уверен, – он хитро подмигнул. – У меня к тебе исключительно деловое предложение. Выслушаешь?
Иешуа не знал, что отвечать. Юноша в белоснежном одеянии тараторил, не останавливаясь, и он едва мог разобрать слова, но смысл их постоянно ускользал.
– Кто ты? Откуда ты меня знаешь?
– Шутишь? Грешно не узнавать родственников! Мы, правда, только кровные братья. Вернее, у тебя есть и мать, а у меня только отец. Странная, конечно, история, но ему виднее, – юноша ткнул пальцем в небо.
Иешуа сел на камень, его подташнивало. Он не ел уже много дней, не сорок, конечно, но достаточно, чтобы чувствовать слабость. А странный незнакомец еще и светился, словно храм на хануку – свет был таким ярким, что резал глаза, усиливая приступы тошноты. «Успокойся, это просто голодный обморок», – Иешуа прикрыл веки, но и сквозь них он видел все тот же невероятно яркий свет. – «Наверное, одеяние у него такое».
– Нет, не засыпай, пожалуйста. Времени совсем нет, ты слишком долго бегал от меня. Саломея уже заточила нож, но он все еще сомневается, его еще можно отговорить! – юноша схватил Иешуа за плечи и резко встряхнул.
– Кого?
– Га-Матбиля. Он может. Нет, он должен занять твое место.
– Мое место на кресте? – Иешуа ухмыльнулся.
– Нет, никакого распятия не будет. Если ты захочешь, конечно.
Слова незнакомца заставили Иешуа рассмотреть его повнимательнее. Льняные кудри, венчиком обрамляющие голову, очень светлые, будто слепые, белесые глаза, полупрозрачная, светящаяся внутренним светом кожа… Теперь-то Иешуа озарило, он наконец-то понял, кто стоит перед ним. Понял и похолодел от кончиков пальцев до самых внутренностей. Так значит, Братец…
– Что ты предлагаешь? – во рту пересохло, он едва ворочал языком.
– Га-Матбиль остается здесь, на земле. Продолжает свою проповедь, и ведет людей за собой. А ты становишься во главе его войска. Штурмуешь дворцы, выкидываешь римлян из Иудеи, Галилеи и Самарии, объединяешь государство и получаешь трон. Царь Иудейский. И твоя Мариам рядом, в шелках и жемчугах. Здесь и сейчас, пока ты молод и здоров. А не когда-нибудь, после страшной смерти. Тебе рассказывали, что такое распятие?
– Нет.
– Тогда я расскажу, – пустые белесые глаза блеснули сталью.
– Не надо, – застонал Иешуа, от света юноши было нестерпимо жарко, он стоял слишком близко.
– Отчего же? Я расскажу. Сначала они побьют тебя плетьми. Это такие длинные кожаные ремни со свинцовыми шариками. Полагается сорок ударов. Первые десять сдерут кожу, вторые десять – разорвут твое мясо, третьи – доберутся до костей, а четвертые – оголят легкие, кишки и все остальное, что есть внутри. Но ты не умрешь. Потому что это только начало.
На твои окровавленные, ободранные плечи возложат большой деревянный брус. Килограммов тридцать, может, пятьдесят, если повезет. Привяжут его к рукам, и погонят тебя, словно мула, за город, на горку для казни. По жаре, под вой и улюлюканье довольной толпы.