– Шауль, равви!
Услышав имя посланца, Иешуа вздрогнул и резко отдернул руку, к счастью, это заметил только Шимон.
– Не будем терять время, – нервно бросил Адир и начал активно работать локтями, пробивая себе путь к страже. Мальчик последовал за ним, а Шимон предпочел задержаться, чтобы спросить у машиаха, что его заставило отдернуть руку.
– Ты что-то видел, машиах? Кто этот Шауль?
– Он тот, кто будет гнать и мучить меня, а потом ослепнет, прозреет и займет мое место.
– Твое место? – Шимон ничего не понял, но Иешуа не счел нужным что-то ему пояснять.
***
После того случая с Рыжебородым я быстро пошел на поправку. Как будто вместе с его размозженным черепом похоронил свою прошлую жизнь и начал все с чистого листа.
Я даже начал помогать Малике: убирал за верблюдом, присматривал за козами, носил тяжелые кувшины с водой. Правда, к колодцу она меня не пускала, наверное, боялась, что все разолью без должной сноровки.
Время шло, начинало холодать. Так я понял, что пришла осень или сразу зима. Конечно, в России многие такую погоду посчитали бы летней, но Малика выудила из закромов шерстяные одеяла и накидки. Они очень помогали по вечерам, когда даже в ущелье начинал задувать тяжелый холодный ветер.
Этот ветер умудрялся нагонять и тучи – я видел их суровые темные скопления на горизонте. Но, конечно, на растрескавшийся песок не упало ни капли. Впрочем, может, тучи были пыльными? Разве их отличишь с такого расстояния?
Миновали нас не только бури, но и другие неприятности. Больше никто не пытался напасть, да и Шломит с Глебом не объявлялись, будто их и не было вовсе.
Я даже стал скучать и мучиться от безделья. Все же Малика, по больше части, управлялась сама, а многие премудрости пустынной жизни мне никак не давались. Оставалось только слоняться по ущелью, заглядывая в местные пещеры.
Я иногда прятался в них, чтобы просто поговорить с самим собой. Разговоров особенно не хватало. Малика, словно монах, давший обет молчания, даже не пыталась учить меня арабскому. Она предпочитала тишину и могла за целый день не проронить ни слова. А я чувствовал себя почти как в одиночной камере. От нечего делать стал заучивать наизусть свою историю, вспоминать все, что произошло после солнечного удара. Записать это все было не на чем…
Зато пещеры порой радовали. Они сильно отличались одна от другой: сухие и покрытые капельками воды, словно капельками пота, выветренные и явно рукотворные, глубокие и совсем крошечные… В пещерах я находил и красивые каменные жеоды, и старинные глиняные черепки, и даже обглоданные, выбеленные временем кости, хотелось думать, что нечеловеческие. Но нигде мне не удалось обнаружить второго прохода в ущелье.
Все пещеры были глухими. Оставалась последняя, втиснутая в подножие высокого колючего останца, похожего на указующий перст, пронзающий небо. Она располагалась почти напротив того узкого тоннеля, через который прошел Рыжебородый со своими бармалеями.
Я чувствовал, что в последней неизведанной пещере меня что-то ждет, и старательно избегал ее. Боялся, что и там меня постигнет неудача или не постигнет… Все равно, это будет означать, что все закончится, и мне останется только нарезать круги по уже изведанным местам.
Но однажды ноги меня сами принесли в ту сторону, и я решил, что хватит бегать от неизбежного, пора переступит порог. И я переступил, чувствуя легкую дрожь в теле.
Последняя пещера была пуста. И ничем не отличалась от предыдущих. Тридцать шагов в глубину, сорок – в длину. Высокий свод – можно выпрямиться во весь рост. И никаких следов человеческой деятельности и, конечно, никакого сквозного прохода.
Я разочаровано сплюнул на землю и выругался. Значит, мое бессознательное тельце все же как-то протащили через ту узкую щель. Я ошибся и от злости ударил кулаком по влажной и шершавой стене. Конечно, только содрал кожу, пещере было хоть бы хны, ее вообще не волновали мои ошибки и мои ожидания. Она тут зияла уже добрую тысячу лет и видала на своем веку идиотов и похуже.
Рука саднила и ныла, чтобы облегчить боль я выбрался наружу и сунул ладонь в корыто с водой, из которого пили козы. И тут же вздрогнул – от моей руки по воде расходились красноватые ручейки. Это не могла быть кровь, ведь я только немного ободрал кожу, тогда откуда такой цвет? Я вытащил руку и сравнил ее со второй – она явно выглядела краснее, будто побывала в кирпичной трухе.