Но вдруг свет фонаря стал слабее и перестал меня слепить, так я смог разглядеть того, кто его держал. Это был человек в черной форме и разгрузке, с пистолетом в одной руке и тем самым фонариком – в другой.
Он внимательно посмотрел на меня, подмигнул, и как ни в чем ни бывало пошел дальше, скользя светом по окрестным камням.
Кажется, этот военный меня знал. Может, Глеб прислал охрану, на всякий пожарный? Оставалось только догадываться.
9 часть
Лонгин был у начальства на хорошем счету. Выбравшись в центурионы из самых низов, он очень старался. Старался, чтобы дослужиться до ветерана, получить землю, гражданство, освобождение от податей и зажить в свое удовольствие. Для этого требовалась самая малость – избежать смерти.
Как только предоставилась возможность, Лонгин попросился в городской гарнизон. Думал, что здесь будет спокойнее, безопаснее и сытнее… И ошибся.
Не зря префект считал свое назначение ссылкой. Во всей империи не было более коварного и беспокойного города, чем Ершалаим.
Если ты одевался на римский манер и говорил на латинском языке – в каждом переулке, в каждой улочке тебя ждала смерть. Женщина, отрок, муж – любой мог прятать короткий изогнутый нож в полах своей одежды. Нападения на патрули случались чуть ли не ежедневно. Перед местными праздниками становилось еще опаснее, и римские солдаты выбирались из своих крепостей лишь в полном вооружении, большими отрядами и в случае крайней необходимости.
Лонгина, как опытного и надежного солдата, постоянно ставили в такие патрули. И он чуть ли не ежедневно рисковал жизнью и ветеранскими привилегиями ради спокойствия Императора, который вряд ли знал в какой стороне Ершалаим.
Так что просьба Ирода-Четверовластника, которую он направил префекту, пришлась, как нельзя кстати. Лонгин в первых рядах вызвался помогать страже иудейского дворца.
Он, конечно, слышал, что в иродовой темнице томится особенный узник, одаренный авгур-прорицатель, почитаемый народом. И слышал, что повстанцы готовятся штурмовать дворец. Но все равно это было лучше, чем ходить по улицам, где каждый норовит пырнуть тебя ножом. Здесь хотя бы понятно, кто враг, а кто нет. Больше похоже на привычное Лонгину поле боя.
Конечно, страже Четверовластника тоже не стоило доверять, но Ирод так боялся за свою жизнь, что отбирал только проверенных людей. В основном, там служили только лично преданные ему эдомиты. Те, что не терпели заносчивых иудеев.
Это тоже удивляло Лонгина: в империи все давно уже свыклись друг с другом. Грек ты или галл – не все ли равно? А на проклятой богами иудейской земле каждый мнил себя избранным и истинным. На рынках то и дело вспыхивали драки и ссоры: какому богу, на какой горе поклоняться и кто из поклоняющихся сможет спастись… Но какой в этом толк, если всеми правит Великий Рим, и богами тоже?
– Лонгин! – центуриона окликнул другой центурион, Руфус. Его назначили главным над римскими стражниками, а Лонгина определили в помощники. Такое положение дел ему, конечно, не нравилось, но что поделать, пришлось подчиниться воле начальства. – У этих людей письмо от здешнего главного жреца. Стражники Четверовластника говорят, что нужно пропустить. Они хотят видеть того самого авгура. На повстанцев вроде не похожи, но странные. Проводи их сам, заодно и на узника этого посмотришь, может, он готовиться к побегу или сдох уже.
Лонгин бросил беглый взгляд поверх плеча Руфуса на тех, о ком он говорил. Это было и, правда, странное собрание: безусый юнец с беспокойным, бегающим взглядом, похожий на одержимого; кучерявый, чересчур радостный отрок; угрюмый громила и бледный, худой, отрешенный мужчина, которого и окружали все прочие. Повстанцев центурион представлял себе другими, теперь же перед ним были скорее паломники, жрецы, нежели отчаянные борцы за свободу. Хотя, кто их разберет…
– Идемте, – сказал Лонгин на местном наречии, он давно служил в сирийских легионах и в совершенстве овладел языком, что был тут в ходу.
Посетители покорно последовали за центурионом в подземелье, что встретило их холодом, сыростью и темнотой. Лонгин вытащил один из факелов при входе и прижал к лицу пропитанный благовониями кусочек ткани. Иудеи вообще никогда не мылись, а уж в тюрьме и подавно не беспокоились о чистоте – вонь стояла нестерпимая.