– Ко мне за советом? Тогда знай, что я предал Г-спода нашего, и буду за это наказан, – прорицатель тяжело вздохнул, будто разом лишившись последних сил.
– Как братец?
– Страшнее… А тебе, Иешуа из Нацрата, пора решить. Ты человек слабый телом и немощный духом или, – прорицатель вновь возвысил голос, сделав его громоподобным. – Или признаешь внутри себя, что Тот, кто был обещан!
Тот, кого назвали Иешуа, пятясь, отошел от решетки. Он стоял не шевелясь, понурив голову, и ничего не отвечал.
– Иешуа из Нацрата! Ты машиах?!
Лонгин был готов поклясться, что от этого вопля поколебалось даже пламя на его факеле.
– Я… – Иешуа поднял голову и обвел взглядом всех собравшихся. – Я – машиах, я тот, кто должен прийти! Твой путь окончен, Йоханан, теперь я поведу иудейский народ к свободе, что ему обещана!
Лонгин встрепенулся: «Все же повстанцы – нужно их задержать!» Он подошел к Иешуа и протянул к нему руку. Но тут же отпрянул, будто ужаленный.
Перед ним стоял не бледный, истощенный оборванец – а просветлевший Бог, окруженный мягким голубоватым сиянием. Это сияние и обожгло центуриона, не дав притронуться к тому, кого окутывало.
– Теперь я могу умереть спокойно, – улыбнулся Йоханан, глядя на произошедшее преображение.
Лонгин растерянно переводил взгляд с Иешуа и его спутников на Йоханана и обратно. Даже его суровое загрубевшее сердце чувствовало, что произошло нечто великое и невозможное. Он снова протянул руку к сиянию, уже желая потрогать его, а не задержать повстанца.
– Оставь попытки, Лонгин. Время еще не пришло. Держи свое копье наточенным, оно пригодится тебе, – Иешуа возложил руку на голову центуриона и тот почувствовал, как приятное покалывающее тепло растекается по его жилам.
Успокоенный и умиротворенный Лонгин сразу и не заметил, как все его спутники направились к выходу из темницы, погруженные все в то же ни то тягостное, ни то священное молчание. Видели ли все они сияние, как видел он? Центурион никак не мог понять.
– Скажи мальчик, что ты думаешь обо всем этом? – ища ответа, он обратился к замешкавшемуся отроку.
– Я думаю, латинянин. Что плох тот народ, где на пятерых два машиаха, – он покачал головой. – А еще думаю, что если и посылать на землю машиаха, то посылать его нужно для всех. Для Б-га не должно быть разницы между эллином и иудеем.
– А что насчет латинян, мальчик?
– Тебе же сказали: «Точи копье, Лонгин» – отрок ухмыльнулся и снисходительно похлопал центуриона по плечу.
***
Мне не спалось. Сначала Малика ворочалась и даже что-то говорила во сне, потом стало жарко под шерстяным одеялом, и я уже сам никак не мог найти себе места. Только заснул – увидел Рыжебородого тянущего ко мне руки из могилы. Какой уж тут сон…
Он мне часто стал сниться, наверное, холода на это влияли. Похоже, тело вспоминало то мерзкое промозглое утро, и раз за разом возвращало меня к Рыжебородому и его дурацкому смеху.
Чтобы отогнать эти мысли подальше и хорошенько устать, я решил прогуляться и выполз из пещеры. Но пройти удалось только пару метров – спросонья и в темноте, я наткнулся на что-то большое и мягкое и чуть не растянулся на песке.
– Твою мать!
– Тихо, Малику разбудишь, – голос принадлежал Шломит, я сразу узнал знакомые повелительные нотки. Она сидела на земле, закутавшись не то в плед, не то в пончо, и, запрокинув голову, смотрела на небо, усыпанное звездами.
Конечно, любоваться было чем, но ведь наверняка все тоже самое видно и с базы. Зачем Шломит вернулась, да еще и устроилась посередь дороги? Другого места для наблюдения за ночными светилами не нашлось?
– Садись, – она похлопала по земле рядом с собой, и я сел, сам не понимая зачем. – Малика тебе уже показывала твой гороскоп?
– Мой, что?
– Гороскоп. По нему можно было бы что-то узнать про твое прошлое. Мандеи большие мастера в астрологии. Мусульмане их даже так и называют – «звездочеты».
– Кто уделяет? – я первый раз слышал это слово на букву «м», а Шломит считала, что мне все должно быть понятно.
– Мандеи, сабеи, христиане Иоанна Крестителя? Не слышал никогда? Наша Малика одна из них. Она не говорила?