– Ее уровень английского, и мой – арабского не позволили бы прояснить такие нюансы.
– Это небольшая, вымирающая гностическая секта. Жили в основном в Ираке, до всего этого бардака на Большом Ближнем. Их насчитывалось тысяч семь. А сколько теперь… Совсем, как тигров, «их осталось только тридцать». Малика с матерью бежала сюда, когда в Ирак вошли американцы.
– А тут их нагнал ИГИЛ[1]…
– Значит, про ИГИЛ[2] ты помнишь? – было сложно понять: Шломит хочет меня подловить или вежливо осведомляется о здоровье.
– Я много про что помню, про себя только не помню ни черта. Как заново родился, но, может, это и к лучшему. Мать Малики убили?
– Нет. Она чем-то заболела и умерла. Малика ее тащила на себе до базы, но там уже ничем не могли помочь. Я переводила, так мы и познакомились. Теперь, вот, приглядываю, помогаю, чем могу,
Наконец-то мне стало понятно, что связывает Шломит и Малику, и почему последняя слушается первую.
– А откуда Малика узнала про базу? И почему тащила мать на себе? Верблюд же есть.
– Верблюд отсюда выйти не может, видел же какие тут проходы узкие? Наверное, еще маленьким сюда принесли, не подумав. Зато шерсть от него и топливо. Удобно. А откуда про базу узнала – понятия не имею. Может, тоже по звездам.
– Я в это мало верю. Астрология – развлечение для домохозяек… И как можно составить мой гороскоп, если никто не знает моей даты рождения? Ерунда какая-то.
– Малика же тебе, считай, второй шанс подарила, когда спасла. Чем не новый день рождения? – Шломит повернула голову ко мне, будто ожидая какого-то ответа, но я вообще не понимал, к чему это все, и молчал. – Алголь потух, видишь? – она вдруг ткнула пальцем в небо, указывая на одну из звезд. Но их было так много, а я так плохо разбирался в астрономии, что как не пытался не мог разглядеть то, на что мне указывают.
– Какой, нахрен, Алголь?
– Он, один такой, в созвездии Персея. – Шломит была удивлена, ей казалось, что уж Персея-то каждый может найти на небе.
– Где? Не вижу.
– Да вот же, звезда, не такая яркая, как обычно? – она все ближе наклонялась ко мне, чтобы мы смотрели на небо с одного ракурса, и я невольно пододвигался к ней, злясь на себя и на всю нелепость ситуации. Наши лица оказались совсем рядом, и наши скулы коснулись друг друга.
Это было так неожиданно, так странно, что я невольно отдернул голову и посмотрел на Шломит. Я чувствовал ее теплое дыхание на своей щеке, видел ее приоткрытый влажный рот и поблескивающие в темноте зеленые кошачьи глаза… И шальные мысли одна за другой вспыхивали в моей голове, мне захотелось взять ее за горло, повалить на землю, и…
Черт возьми, она совсем не в моем вкусе, тощая оглобля! Чтобы сбросить наваждение, я пересохшим ртом едва слышно произнес:
– И если Алголь потух, то что это значит?
Шломит извечным женским чутьем угадала, о чем я думаю. Ее потеплевший взгляд, будто говорил: «Мне нравятся твои мысли, они мне льстят, но не дождешься».
– Очень плохой знак. Алголь самая страшная звезда на небосклоне. У арабов – она оборотень, пожирающий плоть мертвецов, у евреев – Лилит, у греков – голова Медузы. Темная женственность, все то, что так пугает мужчин в женщинах. Звезда разрушения и саморазрушения, звезда убийц и самоубийц.
– Тогда хорошо, что она потухла, – я довольно хмыкнул, хоть с логикой у меня все в порядке.
– Нет, так она сообщает нам, что не светит, а действует. Когда потух Алголь, Саломея отрезала Крестителю голову. Теперь Алголь и звезда отрубленных голов…
– Отрубленных голов?! – я не верил во всю эту ерунду, но мои кошмары, и спрятанный где-то здесь череп Предтечи… Может, астрология не такая уж ерунда?
– Малика сказала, что Алголь потух и в ту ночь, когда она тебя нашла. И вот теперь… – Шломит замерла на полуслове. Она бегло окинула меня взглядом, словно прикидывая, можно ли мне доверять?
Не знаю, что сыграло в мою пользу, быть может отсутствие других собеседников, но Шломит все же продолжила:
– Знаешь, они снова заняли Пальмиру. Глеб говорит, что как заняли, так и уйдут. А я считаю, что пора валить отсюда. Надо прорабатывать пути отступления…
– Нам валить? – такого поворота я точно не ожидал. Дело было не в Пальмире, я не знал, как далеко она отсюда, кто ее занял и чем это грозит. Меня больше смущал тон Шломит, и ее решимость сменить дислокацию. Она выглядела и говорила весьма уверенно, по-генеральски, будто имела полное право распоряжаться нашими с Маликой жизнями.