– У меня нет на это права. Я не могу. Я и так согрешил. Я не справился. Я на мгновение предположил, что могу предать и Отца, и машиаха… Сбежать, чтобы жить с ней, как человек, здесь на земле. Я предатель, и наказание мое будет ужасным.
– За мысли?!
– Люди могут сомневаться, такова их природа. А мы – нет.
– Мы? Кто ты тогда, если не машиах?
– Малах, посланник Б-га. Поэтому мне известна моя смерть. И твоя.
– И что будет со мной? – Бар-Абба не знал верить всему, что говорит Йоханан или нет. Проповедник выглядел безумным, конечно, если он вообще был тем, за кого себя выдавал. Вдруг это один из тех узников, про кого все давно забыли, и он сидит здесь уже не один год, и помешался от одиночества?
– Ты везунчик, Бар-Абба, – Йоханан впервые улыбнулся, по-доброму и удивительно тепло. Тебя дважды арестуют и дважды освободят. Ты два раза избежишь смерти. Сегодня она тебя освободит, а потом – повезет на Песах. Умрешь в старости, окруженный детьми и внуками. Вполне счастливым. Видимо, у Б-га для тебя особая страница, немногим везет жить так интересно и так долго.
– А кого ты называешь «она»?
– Саломею, дочь Иродиады. Ты только не бросайся на нее после того, что увидишь. Она все это делает, потому что любит меня…
– Саломея? Убьет тебя? Потому что любит? Малаха? Вас вообще можно убить? – разговор становился все безумнее. Бар-Абба знал и Саломею, и слухи, что про нее ходили. Говорили, что она наведывается в катакомбы идолопоклонников и служит Иштар. Эти грешники еще водились в Святом городе. Было их немного, прятались они умело, но про них знали. Правда, Бар-Абба думал, что про Саломею врут. Так ненавидят мать, что и дочери тоже достается с лихвой. Но, услышав, что говорит Йоханан, Бар-Абба совсем растерялся. Неужели царская дочь способна на убийство? На убийство всеми любимого праведника? Совсем плохи дела в земле обетованной, если это так.
– Меня можно. Я нарушил закон и буду наказан. Я больше не вернусь обратно. Я останусь тут навсегда… – глаза Йоханана снова затуманились, будто он видел что-то, что происходило не сейчас.
– Так кого мне нужно найти? Напомни.
– Иешуа из Нацрата. Ты же сделаешь, о чем прошу?
Бар-Абба не захотел отвечать. Пусть все разрешит судьба. Если Йохана прав – все случится само собой. А если нет – то, к чему зря болтать? Не нужно зря беспокоить стражников. Вдруг их разговор подслушивают?
Бар-Абба отпустил прутья решетки и тихонечко отполз в тень. А вопрос Йоханана повис в воздухе, словно тонкая нить паутины.
***
Трезво поразмыслив, я решил забыть про новость, принесенную Шломит. Раз уж она думает, что «все может обойтись», и не забирает голову, то и нам с Маликой волноваться не о чем.
Но день шел за днем, а Шломит все не возвращалась и не давала о себе вестей. И если раньше я был этому скорее рад, то теперь стал волноваться. В конце концов, если какие-то моджахеды отбили Пальмиру у русских – это нехороший знак, что им мешает оказаться сначала на базе, а потом и тут?
Рыжебородый легко проник в ущелье, значит, и другие смогут. А обороняться нам с Маликой решительно нечем: топорик, пара ножей – вот и весь арсенал. Нас перережут, как баранов или постреляют, как бешенных собак, если захотят.
Эта мысль застряла в моей голове, словно спора гриба паразита, и медленно, но верно опутывала мозг тонкими нитями своего мицелия. Как ни старался, я не мог перестать ее думать.
Она неотступно следовала за мной, но особенно распалялась ночью, с удовольствием подкидывая все новые и новые кошмары. К ставшему привычным Рыжебородому присоединился хоровод отрубленных голов и человек в черном, слепящий глаза слишком ярким светом фонарика.
Кошмары становились все гуще, реалистичнее и страшнее. Такой знакомый тошнотворный липкий страх снова разлился по телу, заполнив его до самой макушки. Только теперь он совсем не хотел отступать, мучая меня и не давая спать.
Теперь чтобы провалиться в тяжелый, короткий, похожий на смерть сон, хотя бы под утро, мне приходилось, как сомнамбуле скитаться по ущелью, закутавшись в шерстяное одеяло. Я почти потерял связь с действительностью и ту тонкую грань, что отличает явь от нави. Я окончательно потерялся, лишившись не только памяти и личности, но и самоощущения.