Но какое?
Призрак уже не мог мне ответить – он растаял в ночной мгле, оставив после себя запах спекшейся крови.
***
Прошел день, наступила ночь, настало новое утро, а Первосвященник иудейский, Йосеф Бар-Кайяфа так и не двинулся с места. Он продолжал сидеть в дворцовом переходе на холодном мраморном полу, подпирая спиной дверь в покои Антипы.
Бар-Кайяфа был уже не молод, от долго сидения и холода у него начали ныть суставы, от голода и жажды кружилась голова и тошнило, но он твердо решил: «Если Антипа не хочет впустить меня, значит, я не выпущу его».
Конечно, Бар-Кайяфа понимал, что есть и второй выход из покоев. Только вряд ли тетрарх посмеет заморить голодом Первосвященника иудейского или выгнать из дворца силой. Антипе придется принять и выслушать его, другого выхода нет.
А сам Бар-Кайяфа и не думал уходить. Он знал, что там, под этими плитами, глубоко под землей, где холодно и сыро, на голом полу мучается бессонницей Праведник. Праведник, осужденный на смерть, нечестивой женой Антипы. Земля обетованная прежде не видела праведников, подобных этому. Лишь Элийя и Энох могут сравниться с ним. И если есть хоть малейший шанс, продлить дни Праведника, нужно сделать все возможное для этого. Даже умереть за такую цель не жалко.
Солнце только-только пробилось сквозь узкие окошки. По переходам сновали лишь служанки и рабыни. Одни предлагали Бар-Кайяфе воду и яства – он отказывался, другие – тихонько вздыхали, бросая жалостливые взгляды на ходу.
Заговорить с ним никто не пытался. Вчера попробовал Маннэи, глава дворцовой стражи. Пришел перед закатом, уговаривал уйти ночевать домой – ничего не добился, и, не решившись применить силу, сам последовал своему совету.
Решиться на что-то должен был Антипа, но он медлил. Или, что-то замышлял… Или что-то замышляла его жена, превзошедшая по хитрости и коварству самого Самаэля.
В дверь покоев тихонечко постучали изнутри, и Бар-Кайяфа услышал голос раба тетрарха:
– Машиах, царь готов принять тебя.
– Он не царь, а только четверть царя! – громогласно воскликнул Бар-Кайяфа, поднявшись и распахнув дверь, – А я Первосвященник всего народа иудейского! – он двинулся к Антипе, стуча посохом и нарочито громыхая тяжелыми золотыми бубенчиками, пришитыми по краю его одежд.
Антипа сделал вид, что ничего не заметил и не услышал, и что очень рад Первосвященнику. Он расплылся в фальшивой улыбке и распростер объятия навстречу Бар-Кайяфе.
– Я рад, что ты меня дождался! Не смог принять вчера, ибо был приглашен к римскому префекту по государственному вопросу.
– Ты сын своего отца и правнук своего прадеда! Эдомиты всегда пресмыкались перед язычниками! Да и сами вы язычники, только притворяетесь иудеями. Но волею судеб, ты, Антипа, управляешь Галилеей и Галаадом, в твоих рука избранный народ и негоже тебе предпочитать ничтожного латинянина Первосвященнику иудейскому! – Бар-Кайяфа угрожающе потряс посохом перед лицом тетрарха.
Антипа снова предпочел не расслышать, но обнимать Первосвященника не стал – спрятал руки в широкие рукава своих одежд.
– Вчера римляне узнали, где в городе собираются зелоты. И пришли в этот дом. Но дом оказался пуст. Наверное, их кто-то предупредил…
– Зачем ты говоришь меня об этом, эдомит? Ты лучше других знаешь, как я ненавижу латинян. Но и с канаим мне не по пути. Они из тех, что выплескивают младенца вместе с водой.
– Не найдя зелотов, римляне схватили и бросили в темницу владельца дома, в котором они собирались, – Антипа был глух к словам Первосвященника, Бар-Кайяфа чувствовал, как гнев его отскакивает от тетрарха, словно стрелы от медного щита. – Но префект узнал, что этот человек особого свойства, и вызвал меня, чтобы обсудить его судьбу.
Антипа доселе, смотревший куда-то наверх, посмотрел прямо в глаза Первосвященнику и, выдержав паузу, спросил:
– Скажи, машиах, ты знаешь, кто такой Иешуа Бар-Абба? Он живет у Яффских ворот.
Внутри у Бар-Кайяфы все сжалось, он почувствовал, как становится меньше, слабее и незначительнее. Бар-Абба был любимым племянником его жены. А его жена – любимой дочерью прежнего первосвященника Ханнана…
Если Бар-Абба будет казнен, и до жены и тестя дойдет, что виной тому он, Бар-Кайяфа – ему больше не носить кидара первосвященника. Он будет опозорен и смещен, а, может, и вовсе убит… О, горе мужьям, зависящим от прихоти своих жен!