– Скоро песах, машиах. Избранный народ может помиловать одного смертника, согласно обычаю. Которого? Ты выберешь сам или мне позвать людей? – маленькие черные глаза Антипы лучились самодовольством. Одного дня хватило, чтобы все обстряпать и выйти победителем из игры.
Бар-Кайяфа знал: народ выберет Праведника, и на казнь отправится племянник жены. Еще недавно он был готов пойти на смерть за того, кто был подобен Элийи и Эноху. Но как жить опозоренным и изгнанным с поста? Порой жизнь страшнее смерти.
Пожертвуй собой ради Праведника или пожертвуй Праведником ради себя… Антипа решился, теперь выбор за тобой Бар-Кайяфа! Выбор за тобой!
– Я вижу коварство твоей жены не знает границ, Антипа!
Тетрарх позеленел от злости, но выдержки ему хватило, чтобы елейным голоском произнести:
– О чем ты, Машиах, друг мой?! Было бы лучше, если б я утаил от тебя судьбу твоего племянника?
– Будь ты проклят, сын Хордоса и муж нечестивицы, чье имя не осквернит моих уст! Будь проклят! Ты умрешь как собака! Твои же латиняне предадут тебя, помяни мое слово, Антипа!
– Я так понимаю, что должен просить префекта о помиловании Иешуа Бар-Аббы, машиах?
Бар-Кайяфа плюнул под ноги тетрарху, и, повернувшись к нему спиной, вышел, походя пнув ногой раба, склонившегося перед ним.
В покоях послышался смех Антипы:
– Ты похож на того, кто не может отомстить льву, и мстит барану! Иди и передай жене, что ее любимый племянник завтра же будет дома!
Бар-Кайяфа хлопнул дверью и остался один в пустом дворцовом переходе. Силы покинули его, и он медленно сполз по стене. Что он только что совершил? Обрек себя на вечные муки? Или спас человека?
– Йосеф! Ты встал на путь предательств и предательствам твоим не будет конца! – Бар-Кайяфа поднял глаза и увидел пред собой златокудрого юношу в странном белом одеянии. Юноша светился внутренним светом, таким ярким, что слепило глаза. – Ты дважды предашь Праведников ради жены и ее племянника. И трех лет не пройдет, как распнут из-за тебя другого посланника Б-жьего, – юноша удрученно покачал головой.
– Кто ты? – Бар-Кайяфа приставил ладонь ко лбу, чтобы лучше разглядеть сияющий лик. Неужели кто-то из малахов говорит с ним?
– Я тот, кто хочет вечно зла и вечно совершает благо, – юноша простер руку, и, коснувшись кончиками пальцев золотой пластины на кидаре Первосвященника, исчез, оставив после себя могильный холод в сердце Бар-Кайяфы.
Дрожащими руками он снял кидар с головы и посмотрел на пластину – она потемнела. Слова «Святыня Господня» теперь были едва различимы
11 часть
Я спал, как ребенок. Крепко и сладко. Всю оставшуюся ночь, все утро и полдня. Меня разбудили только горячие солнечные лучи, пробивавшиеся в пещеру и голоса, доносившиеся снаружи.
Это было так удивительно и невероятно, что я не спешил вставать, просто лежал, не шевелясь, боясь спугнуть момент. Неужели я мучился бессонницей, только чтобы встретиться с Артемом? Но он же так и не простил меня… Да и не приснилась ли мне беседа с ним? Я попробовал вспомнить, как вернулся из ущелья в пещеру, но не смог. Сварившиеся мозги снова играли со мной в странные игры.
У входа весело болтали, я слышал даже звонкий смех, но не мог разобрать, кто с кем общается. В прошлый раз подобный разговор чуть не стоил мне жизни, но сейчас вроде бы никто ни с кем не ссорился. Все равно стоило проверить, кого же это опять принесло.
Я натянул на себя балахон, повязал голову арафаткой и высунул нос из пещеры. Оказывается, принесло к нам Шломит и Глеба. Глеб пытался говорить с Маликой по-арабски, а та стеснительно прикрывала рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху. Шломит же, не скованная правилами местного этикета, от души смеялась во весь голос.
– Да, блин, скажи, что не так? Чего ты ржешь, помоги лучше? Кто знает, сколько мы тут пробудем? Пора мне осваивать наречие тех, кого мы спасаем, – Глеб не обижался, он тоже был в хорошем настроении, и первым меня заметил. – Вы только посмотрите, кто пришел! Доброе утро! Я-то думал, что тебя верблюд съел, а ты просто дрых бессовестно. Ну, нет памяти – нет грехов, нет -грехов – бессонница не мучает, правильно говорю? – последняя фраза прозвучала несколько странно, как будто у нее было двойное дно.