– Мои связи все под тобой закопаны, – я мотнул головой в сторону могилы, где покоился Рыжебородый.
– Костик, не прибедняйся, – Глеб ехидно хмыкнул, – Твои связи и тут по карнизам шастают, прицелами бликуя, и, наверняка, много еще где. Да, четвертое. Квартира в Москве. Не в центре, не пятикомнатная, но в новом доме, хорошем районе. Двушка. Можно трешку, если попросить. Бабу будет, куда привести, женишься, детей заведешь. Бизнес задумаешь – поможем. Возвращайся, Кость. Сколько ты уже дома не был?
«Двенадцать лет я не был дома, двенадцать! Ублюдок. У тебя-то все небось по плану: отучился в училище, служишь, сейчас за голову и меня новую звездочку получишь – и в академию. А там на повышение. Такой ведь план, Глеб? Если совсем повезет, и Шломит не прочухает, то еще и сам женишься, сука!» – уверенный в успехе и неотразимости своего предложения, довольный тем, что каштаны из огня таскать не ему, Глеб все больше и больше меня бесил. Бесил потому, что был живым воплощением той жизни, которую я хотел, и которую потерял двенадцать лет назад.
Он моложе, честнее и сильнее. У него все впереди, он никогда не узнает вкус грязных ботинок. Глебу явно больше, чем мне повезло в этой жизни.
– Я подумаю.
– Тоже мне, невеста. Чего тут думать? Шимонович может и обмануть…
– А контора нет? Зачем им голова?
– Вопрос не по зарплате, Кость. Говорят, он ангелом был. Голова ангела в хозяйстве пригодится, я так думаю. Ты учти, времени мало. Совсем, Шломит Пальмира очень напугала. Чую, что она сюда приехала, чтобы с Маликой решить, как голову переправить.
– Куда?
– Тут Израиль в двух шагах, наверное, туда. Правда, Голаны все заминированы, не знаю, что у них выйдет, – последние слова Глеб договаривал уже шепотом, женщины возвращались.
– Глеб, нам пора! – Шломит выглядела задумчивой, погруженной в собственные мысли.
– Как скажешь, мой командир! – он обхватил ее за талию и, притянув к себе, поцеловал в рыжую макушку.
– Глеб! – Шломит скривилась и почему-то снова посмотрела на меня, совсем, как тогда, когда он ее спас от Рыжебородого. Я никак не мог понять, ее раздражает сам Глеб или его публичное проявление чувств? Он же, как нарочно, демонстрировал, что это его женщина и трогать ее не стоит. Даже смотреть лучше с осторожностью.
– С этим сам справишься, договорились? – Глеб пнул носком ботинка коробку с тушенкой, но было ясно, что речь совсем не про него. – А то и правда надо спешить, на базе дел, – он махнул рукой над головой, показывая, сколько именно. – Ни на что времени не хватает…
Я кивнул, и краем глаза поймал взгляд Шломит, кажется, она заподозрила что-то неладное, но что, еще сама не понимала.
– Я обо всем позабочусь, не волнуйся.
Они ушли, но мы с Маликой еще долго смотрели им вслед, не решаясь приступить к другим делам. Даже когда их фигуры скрылись в проходе между останцами, мы все еще чего-то ждали. Ну или просто думали, каждый о своем предложении, от которого нельзя отказаться…
Когда ущелье легонько тряхнуло, я и не сразу обратил внимание, решил, что это землетрясение. Такое тут уже бывало – небольшие, едва ощутимые толчки… Но, когда над останцами взмыл в небо столб дыма, пепла и пыли – стало ясно, что дрожь земли тут не причем.
Мы с Маликой переглянулись и наперегонки рванули к выходу из ущелья…
***
Оливия разложила на жаровне медные пруты и, взяв в руки костяной гребень, осторожно коснулась им волос царицы. Умащенные редким маслом, что привозили купцы из Мицраима, они благоухали и были мягкими, словно шелк.
Вдыхать этот запах, ощущать эту мягкость, прикасаться к госпоже, быть подле нее – что еще нужно для счастья убогой рабыне?
Если бы царица ступила на землю, где Оливия родилась, все бы ей поклонились, как божеству. Разве могут другие женщины сравниться с ней красотою лица, тонкостью стана и белизной кожи? Одного взгляда черных бархатистых глаз царицы довольно, чтобы потерять дар речи и пропасть навсегда.
Вот, и Оливия пропала – поклялась неотступно следовать за царицей и служить ей до самой смерти, а если потребуется, то и жизнь отдать за ее благополучие.