Дверь покоев с шумом распахнулась, и рабыня вздрогнула. Погруженная в свои мысли, завороженная переливчатым блеском волос, что расчесывала, она совсем забыла, что царица велела позвать Саломею, свою нерадивую и беспутную дочь.
Оливия прикусила губу – она так любила это время! Время подготовки госпожи к вечернему выходу! Время, когда они были только вдвоем, время, когда она могла вдоволь насладиться единением с царицей. А теперь придется уйти, чтобы не мешать разговору... И ведь пруты могут перекалиться! Рабыня с надеждой посмотрела на жаровню: может, царица пожалеет свои волосы и не прогонит прочь?
Саломея влетела в покои матери, словно злой дух, окруженная пламенным вихрем пурпурных одежд и огненным венцом растрепанных кос.
– Совсем выжила из ума, старая ведьма?! Маннэи прислала в мои покои! – от возмущения она сильно топнула ногой по мраморному полу. – Он посмел заявить, что, если я откажусь прийти – стража приведет меня силой! Меня! Царевну иудейскую! За волосы протащить по дворцовым переходам, будто рабыню! – красивое лицо Саломеи исказилось гневом: все черты стали острее и жестче, кожа пошла красными пятнами, зеленые глаза налились кровью.
Оливия всегда ее боялась, как и каждая рабыня во дворце. Царица-то не знала меры, если ей попадались под горячую руку, а вспыхивавшая, будто огниво, Саломея, и вовсе никого не жалела. Говорили, что свою служанку Яэль она забила до смерти и велела закопать во дворе. Ее уже несколько дней не видели и не сомневались в причине пропажи.
Было в молодой царевне что-то черное, страшное, таившееся глубоко внутри и сжиравшее и ее саму, и каждого, кому не повезло с ней повстречаться.
– Простите, госпожа! Она оттолкнула меня! – испуганно залепетала рабыня-привратница, потирая ушибленный бок. Она должна была испросить разрешение у царицы, прежде чем впустить Саломею, но та не стала дожидаться церемоний.
– Ступай, Береника, – госпожа благосклонно махнула рукой, и рабыня, согнувшись в низком поклоне, попятилась к дверям. Оливия хотела последовать за ней, но царица не позволила, – А ты останься! Я тебя не отпускала, нужно закончить прическу до ужина!
Оливия просияла от нежданного счастья и снова взялась за гребень.
– И подай мне зеркало! – она потянулась за бронзовой вещицей, украшенной драгоценными каменьями, и увидела в нем отражение царицы. Там на мгновение мелькнуло ее истинное лицо –испуганное и потерянное. Могущественная царица боялась. Боялась остаться наедине с собственной дочерью.
– Я жду твоего ответа! – потеряв терпение, Саломея снова завопила голосом, срывающимся в визг.
– И еще подождешь, если потребуется, – отрезала царица, искоса поглядывая на дочь в зеркало.
– Ты правда, дала страже такой приказ?!
– Мне надоело просить тебя по-хорошему, – госпожа пожала плечами, и Оливия, не ожидавшая такого движения, чуть не обожгла ее прутом, на который накручивала локон царицы. – Я запретила тебе покидать дворец, а ты сбегаешь каждый день. Подумай, что скажут люди о твоем поведении.
– Это тебя-то беспокоят люди и чье-то поведение?! – Саломея рассмеялась, и смех ее напомнил Оливии смех гиен, что водились у нее на родине. – Не я бросила мужа ради его брата, не я заточила в темницу машиаха за сказанную им правду, не моей крови требует толпа, беснующаяся на улицах!
– Я знаю, куда ты ходишь, – царица сохранила спокойствие и сделал паузу, чтобы произвести впечатление на непокорную дочь.
Царевна притихла. Оливия даже повернула голову, чтобы проверить здесь ли она. Саломея побледнела и сложила руки на груди, приготовившись защищаться.
– Ты знаешь, что грозит тем, кто поклоняется идолам и следует языческим обрядам? Кто пляшет нечестивые танцы в катакомбах Иштар? Тебя должны побить камнями, богохульница! – теперь и госпожа повернулась к дочери, желая посмотреть, как она себя поведет. Но Саломея держалась и молчала, не желая уступать.
– Но я не отдам тебя на растерзание. Твое умение может сослужить добрую службу нашему народу, – царица снова остановилась, будто пытаясь угадать сочтет ли Саломея ее предложение за оказанную милость. – Римский префект обещал оказать нам поддержку, но пожелал, чтобы ты станцевала для него. Уж не знаю, чем ты пленила этого государственного мужа, – госпожа брезгливо скривилась, – но я слышала, что некоторым мужчинам мясо на костях слаще, а может, ты напомнила ему мальчика. Говорят, римляне охочи до таких утех.