В итоге, собравшись с духом и пренебрежительно ткнув в сторону красивущей косы, валявшейся на полу, я объявил громко и отчётливо, чтоб меня нельзя было понять превратно, чтобы всякий возможный плюрализм смыслов напрочь исключить: «Ебал я ваши высокие должности! Е-бал! Спасибо! До свидания!»
Вообще свобода воли — запретный плод для всякого ангела. Ну то бишь ты в принципе можешь его схавать, конечно, но получишь заряд соли в жопу от сторожа колхозных угодий. И, давая дёру, свалишься в канаву.
Ну мне опасаться было нечего: у меня в той канаве давно уж было второе гражданство. По семейным обстоятельствам, кстати. И я его на Беверли Хиллз этот всратый поднебесный менять не собирался. Да, работа грязная, паршивая, но моя. Вот такой я не амбициозный, вот так я эти спонтанные повышения вертел.
Кажется, Метатрон уловил мой решительный настрой. Решительней некуда, сук! Силой меня было не соблазнить, а уж долины смертной тени я не убоялся однажды, не убоюсь и сейчас. Ежа голым задом не стращают! Бестолку оно!
Величественный храм, звезды под моими стопами, глаз Метатрона, опоясанный ободьями, всё качнулось, поплыло. И с дребезгом стекла обрушилось куда-то вниз. Меня замутило. Имей я привычку блевать с перепою, так и тут бы не удержался. Но я такой привычке, слава те, не имел.
Я оказался во всё той же замызганной арке. И первым делом судорожно вцепился когтями в макушку. Шапец вернули! Это победа! Башка пошла кругом, словно её отдельно от меня раскрутили на карусельке. Я откинулся назад, затылком на шершавую стену, съезжая на проеденный там да сям асфальт. Голая спина в прорехах кофтюры неприятно скребла штукатурку.
Уже и стемнело, оказывается, пока меня по инстанциям мотали. В арку хитрым жёлтым глазом заглядывал по-осеннему зябнущий в мороси фонарь.
Вкрадчиво затесавшись в укромный сухой уголок, местный бомжара беззастенчиво пристраивался справить нужду.
«Только нассы мне тут, падла!» — зло рявкнул я из-за спины. Я был за чистоту города. Во всех смыслах.
Бичара оглянулся, рыгнул и выдал высокопарно: «Пардоньте, никак не ожидал». После чего сгинул в дожде, будто его не бывало. Пошёл обоссывать другой закуток, знать-то, менее обитаемый.
Пакет с бухлецом не спиздили, вот это удача! Я зашуршал полиэтиленом, вынул пузырь «Джима». Прости, Фанька, у тебя сегодня пьянству — бой. А у меня запой. После чего с хрустом свернул крышку и приложился к горлу. Хлебал, покуда булькать не перестало.
После, выдохнув, уставился на совсем уж продрогший фонарь, про себя подумав: вот только что в том самом углу мне являлся князь лика Метатрон во всем своём грозном величии и ужасе. А затем тутошний синяк попытался место его пришествия натихушку изгадить. И вот оно завсегда так. И было так. И впредь не переменится. Ангелы будут являться на Землю, а люди будут следы их присутствия обоссывать. А впрочем, чё это я разбрюзжался? Нервяк.
Я медленно поднялся, крутя пустую тару в руке. Мне на миг показалось, что вместо горлышка «Джима» я сжимаю в пальцах древко косы. И небывалая, непостижимая мощь скользит меж строгим узором, его украшавшим, прямиком по моим пальцам.
Я встряхнулся, невольно нахохлившись и втянув голову в плечи. И шагнул в жёлтый, аки нимб, круг, расцвеченный подслеповатым фонарём. Нырнул в монотонный и непрестанный осенний дождь. Темнота, точно воды древнего Океана, низвергалась с небес, холодила лопатки. Я ступал по этой вязкой сырой мгле, и казалось, в лужах под стоптанными подошвами плывут не искорки окон и огни фар авто, а пёстрые и почти вечные звёзды.