— Ну вот, Семен Маркыч, и стакан ты потерял, — любовно, словно ребенка, мельничиха посадила его перед собой на край стола.
— Чё?.. Какое-такое? — лепетал совершенно пьяный мельник.
— Такое, — вздохнула она, встала, подхватив мужа обеими руками, отнесла к кровати, положила на нее и задернула занавеску.
— Ложись, ложись… — она зашуршала подушками и одеялом, укладывая мужа.
— Разбуди меня завтра пораньше, — сказал доктор Перхуше.
— Как рассветет, так сразу, — закивал тот своей рыжей сорочьей головой.
Видно было, что он захмелел от водки, тепла, еды и тоже уже хотел спать.
— Чтобы всех… всех… всех… — слышался за занавеской пьяный писк мельника.
«Быдто сверчок стрекочет…» — подумал Перхуша и заулыбался своей птичьей улыбкой.
— Та-исья… Таись… давай сладостр-а-астиями обложимся… — пищал мельник.
— Обложимся. Спи.
Таисья Марковна вышла из-за занавески, подошла к гостям, присела и заглянула под стол:
— Где-то…
«Хороша баба», — подумал вдруг доктор.
Присевшая и смотрящая под стол своими блестящими, слегка застывшими глазами, она вызвала у него желание. Она не была красивой, это было заметно особенно сейчас, когда доктор видел ее лицо сверху: лоб у нее был низковат, подбородок тяжеловат и скошен вниз, лицо в целом было грубоватой, деревенской лепки. Но ее стать, ее белая кожа, ее полная, колышущаяся грудь возбуждали доктора.
— Вот… — она протянула руку под стол, склонила голову.
Ее волосы были заплетены в черную косу, а коса уложена вкруг головы.
«Сладкая баба у мельника…» — подумал доктор и вдруг, устыдившись своей мысли, устало вздохнул и рассмеялся.
Мельничиха выпрямилась и с улыбкой показала мизинец с надетым наперстком:
— Вот как!
Она села за стол:
— Любит из моего наперстка пить. Хоть и стаканчики имеются.
И действительно — на столике мельника, среди маленьких тарелок стоял и маленький стаканчик.
— Я б спать пошел, — с жалобой в голосе произнес Перхуша, переворачивая кверху дном свой чайный стакан.
— Ступай, родимай, — мельничиха сняла наперсток с пальца и тоже вверх дном поставила его на перевернутый стакан. — Там на печке подушка да одеяло.
— Благодарствуйте, Таись Марковна, — поклонился ей Перхуша и полез на печку.
Доктор и мельничиха остались сидеть за столом.
— Вы, стало быть, в Репишной лекарствуете? — спросила она.
— В Репишной, — доктор отхлебнул чаю.
— А трудно это?
— Когда как. Когда болеют часто — трудно.
— А когда чаще хворают? Нешто зимой?
— Летом случаются эпидемии.
— Эпидемии… — повторила она, покачивая головой. — У нас тоже было года два тому.
— Дизентерия?
— Да-да… В речку попало чтой-то. Ребятишки и захворали, которые купались.
Доктор кивнул. В сидящей напротив него женщине было нечто, что явно волновало его. Он исподволь поглядывал на нее. Она же сидела спокойно, с полуулыбкой и глядя на доктора так, словно он был ее дальний родственник, завернувший на огонек. Особого интереса она к доктору не выказывала, говорила с ним точно так же, как и с Перхушей, как и с Авдотьей.
— Скучно вам здесь зимой? — спросил Платон Ильич.
— Скучновато.
— Летом-то небось весело?
— У-у-у, летом… — Она махнула рукой. — Летом все кипит, только поворачивайсь.
— Едут к вам молоть?
— А как же!
— А другие мельницы далеко отсюда?
— Двенадцать верст, в Дергачах.
— Работы хватает.
— Работы хватает, — повторила она.
Помолчали. Доктор пил чай, мельничиха мяла в пальцах концы платка.
— Может, радио посмотрим? — предложила она.
— Почему бы и нет? — улыбнулся доктор.
Он явно не хотел прощаться с этой женщиной и идти спать наверх. Мельничиха подошла к приемнику, сняла с него вязаное покрывальце, взяла черную коробочку управления, вернулась к столу, привернула фитиль в лампе, села на свое место и нажала красную кнопку на коробочке. В приемнике щелкнуло, и над ним повисла круглая голограмма с толстой цифрой «1» в правом углу. По первому каналу шли новости, говорили о реконструкции автомобильного завода в Жигулях, о новых одноместных самоходах на картофельном двигателе. Мельничиха переключила на второй канал. Там шла будничная церковная служба. Мельничиха перекрестилась, покосилась на доктора. Он сидел, равнодушно глядя на пожилого священника в ризе и молодых дьяков. Она переключила приемник на последний, третий, развлекательный канал. Здесь, как всегда, шел вечный концерт. Сперва спели дуэтом про золотую рощу две красавицы в светящихся кокошниках, потом широколицый весельчак, подмигивая и прищелкивая языком, рассказал о кознях своей неугомонной атомной тещи, заставив мельничиху пару раз рассмеяться, а доктора устало хмыкнуть. Затем начался долгий перепляс парней и девок на палубе плывущего по Енисею парохода «Ермак».