— Пахтай меня, хороший мой… — зашептала она в его щеку и обняла обеими руками.
Он плыл по ее телу, эта волна несла и несла, и казалось, конца этому не будет.
Но волна стала вдруг набирать силу, воздымаясь, он понял свою беспомощность, его тело задрожало в предвкушении. Рука ее снова легла на его ягодицы, и уже не нежно, а властно и сильно сжала, надавила, впиваясь пальцами. И ему показалось, что на этих пальцах надеты пять наперстков.
С рычанием он выплеснулся в эту волну.
Женщина застонала и вскрикнула под ним. Он лежал на ней, мучительно дыша ей в шею.
— Горячий… — прошептала она и погладила его по голове.
Отдышавшись, доктор заворочался, поднял голову.
— Сильный… — произнесла она.
Он сел на край кровати, посмотрел в темноте на мельничиху. Тело ее занимало всю кровать. Доктор положил ей руку на грудь. Она тут же накрыла его руку своими ладонями:
— Испейте водицы.
Доктор вспомнил про чашку, взял ее, жадно выпил всю воду. Луна выглянула из-за туч и пролила в окошко свой свет. Доктору стало виднее, он надел пенсне. Мельничиха лежала, закинув полные руки за голову. Доктор встал, нашарил в брюках портсигар со спичками, закурил, снова сел на край кровати.
— Не ожидал, что ты придешь, — произнес он хриплым голосом.
— А ведь хотел? — улыбнулась она.
— Хотел, — кивнул он как-то обреченно.
— И я хотела.
Они молча посмотрели друг на друга. Доктор курил, огонек папиросы отражался в его пенсне.
— Дайте-ка и мне покурить, — попросила она.
Он передал ей папиросу. Она затянулась, задержала дым и стала осторожно выпускать его. Доктор смотрел на нее. И вдруг понял, что ему совершенно не хочется с ней разговаривать.
— Вы безсупругий? — спросила она, возвращая ему папиросу.
— Заметно?
— Да.
Он почесал свою грудь:
— Мы расстались с женой три года назад.
— Бросили ее?
— Она меня.
— Вон как, — с уважением в голосе произнесла она и вздохнула.
Помолчали.
— А детки были?
— Нет.
— Что так?
— Она не могла родить.
— Вон как. А я родила, да помер.
Снова помолчали.
И это молчание сильно затянулось.
Мельничиха вздохнула, приподнялась, села на кровати. Положила доктору руку на плечо:
— Пойду я.
Доктор молчал.
Она заворочалась на кровати, доктор потеснился. Она спустила на пол свои полные ноги, встала, оправила на себе ночную рубашку.
Доктор сидел с погасшей папиросой во рту.
Мельничиха шагнула к двери. Он взял ее за руку:
— Погоди.
Она постояла возле него, потом села на кровать.
— Побудь еще.
Она отвела прядь волос от лица. Луна скрылась, комната погрузилась в темноту. Доктор обнял мельничиху. Она стала гладить его щеку:
— Хлопотно без жены?
— Я привык.
— Дай Бог вам хорошую женщину встретить.
Он кивнул. Она гладила его щеку. Доктор взял ее руку и поцеловал в потную ладонь.
— Заезжайте к нам обратно, — прошептала она.
— Не получится.
— По-другому поедете?
Он кивнул. Она приблизилась, слегка толкнув его грудью, и поцеловала в щеку:
— Пойду я. Муж осерчает.
— Он же спит.
— Без меня ему спать холодно. Замерзнет — проснется, заплачет.
Она встала.
Доктор не стал больше удерживать ее. Прошелестела в темноте рубашка, скрипнула, закрылась дверь, и заскрипели ступени лестницы под ее босыми ногами. Доктор достал папиросу, закурил, встал, подошел к окошку.
— Guten Abend, schoöne Muöllerin… — произнес он, глядя на темное небо, нависающее над снежным полем.
Выкурив папиросу, загасил ее на подоконнике, лег в кровать и заснул глубоким сном без сновидений.
Перхуша в это время тоже крепко спал. Он заснул быстро, едва забрался на теплую печь, подложил под голову полено и накрылся лоскутным одеялом. Засыпая и слыша сильный голос носатого доктора, беседующего с мельничихой, он вспомнил игрушечного слона, которого покойный отец принес шестилетнему Козьме с ярмарки. Этот слон мог ходить, мотать хоботом, хлопать ушами и петь англицкую песенку:
А после слона вспомнил и про того самого коня, о котором талдычил пьяный мельник. Коня доверил ему Вавила, покойный конюх купца Рюмина. Дело было на их ярмарке в Покровском, Козьма еще был не женат, но зато уже известен как «Перхушка». Вавила продавал годовалого жеребца, продавал с самого утра, ходил с ним по ярмарке, так и не продал, жаба задавила, хотя с ним торговались китайцы и цыгане. И попросил Козьму подержать жеребца, сказав, что сам сходит «пожрать и посрать». Козьме он дал пятак. Козьма пристроился с жеребцом возле ракит, где начинались палатки шорников, стоял и лузгал подсолнух. И тут хлюпинские киношники выставили два приемника, а между ними растянули живую картинку: дельфины. Но оказалось, что картинка та не просто живая, а трогательная: дельфины переплывали из одного приемника в другой и можно было их потрогать. Сперва ребетня, а потом и мужики с бабами полезли трогать дельфинов. Перхуша привязал жеребца к раките, полез в толпу, дотянулся, потрогал дельфина. Очень ему понравилось. Дельфин был гладкий, прохладный и приветливо пищал. И море было приятное, теплое. Протолкнувшись вперед, Перхуша влез прямо по грудь в море и стал трогать и трогать. А дельфины, выныривая из одного приемника, плыли к другому. Перхуша трогал их за спины и животы, хватал руками, стараясь удержать. Но они были верткие и вырывались из его рук. Ему было очень приятно, он сразу полюбил дельфинов. И когда киношник выключил картинку и пошел по толпе с шапкой, Перхуша, не раздумывая, кинул в шапку пятачок. Потом вспомнил про жеребца, вернулся к ракитам, а того и след простыл. Вавила тогда гонялся за Перхушей по ярмарке и пару раз здорово его ударил. Купец Рюмин прогнал Вавилу. А жеребца так и не нашли.