— Не отпустят Тимофея. Ой, не отпу-устят, — протянула Прося нараспев.
— Каркаешь больно много! — осерчал он на невестку. — Только слез и не хватало! Хоронить их надо, слезы-то.
— Для чего хоронить? — вмешалась Ксюша, тяжело вздохнув и вытерев глаза рукавом кофты.
— Для радости, — буркнул Антип Никанорович. — Чем зазря керосин палить, спать ложились бы.
— Скажешь ты, батя…
Антип Никанорович недовольно засопел и вышел во двор заложить сена корове да по привычке запереть на ночь калитку.
Накрапывал мелкий дождь. Тоскливо и протяжно поскрипывали ворота, прерывисто сопел ветер в саду, наплывала темнота. Было зябко и неуютно.
Антип Никанорович передернул плечами, прошел в хлев, заложил две охапки сена в ясли и по привычке, прежде чем запереть калитку, выглянул на улицу. В темноте разглядел приближающуюся фигуру и решил подождать — кого это в такую непогодь носит?
Это был Яков Илин.
— Никанорович? — спросил он. — Не улеглись еще, вот и добре. К вам я.
— С вестью какой или до Ксюши по делу? — насторожился Антип Никанорович, зная, что Яков ездил сегодня в Гомель.
— Весть не весть, а так…
— Ну, проходь, проходь, чего ж мокнем, — пригласил он Якова в хату.
Ксюша с Просей и взаправду вняли воркотне батьки и улеглись спать, погасив лампу в горнице. Только в трехстене горела коптилка.
Яков скинул брезентовый дождевик и умостился у теплой печки, зябко поводя плечами. Антип Никанорович присел напротив и выжидал, пока тот закурит. Он догадывался, что Яков пришел неспроста, что-то проведал о Тимофее, хотел поскорее узнать новость и боялся спросить.
— Погодка… — начал Яков издалека. — Пока по Гомелю пошастал, прозяб до костей. Да… Везде пришлось побывать. Следователя этого, как его, Брунова, видел, — проговорил он с какой-то неохотой и умолк, отплевываясь от попавшего в рот табака.
Он так долго это проделывал, что Антип Никанорович не выдержал:
— Ну, чего там? Не тяни!
Яков покорябал ногтем мизинца кончик языка, утер ладонью губы и наконец сказал:
— Плохо, Никанорович, вот что!
Антип Никанорович выдохнул удерживаемый в груди воздух и опустил плечи, пальцы рук его, сцепленные на коленях, расслабились и разошлись.
— Маху мы дали, — продолжал Яков. — Надо было сговориться. Я ведь мог знать о Тимофее еще будучи в отряде? Мог. Знай, что так выйдет… Черт! Видно, судить будут.
— Чего ж сговариваться, когда вины за ним никакой? — заволновался Антип Никанорович. — Супротив кого сговариваться-то?
— Клин клином, Никанорович, чего там… Как бы все просто было… А теперь поздно. Этот Брунов хитер, еще в первый приезд разузнал все, взял показания, как они говорят, а потом только объяснил, что к чему.
— Погодь, ты мне не ответил, супротив кого сговариваться? Выходит, там чужие позасели, ежели брехать приходится?
— Ай, Никанорович! «Супротив кого, супротив кого…» В настоящем случае — против обстоятельств!
— Да-а… Я давно уразумел, што без суда тут не обернется. Вот ты говоришь, обстоятельства виной тому, а я скажу: люди! Это што ж то творится, Яков? Неужто управы на следователей энтих нету? Один арестовал невинного человека, и нихто не может его вызволить. Или не хочут вызволять? Я так смекаю: на обстоятельства всего не свалишь, тут — контра, вот што!
— Ну, Никанорович, загнули вы! — удивился Яков. — Брунов, по всему видно, старается разобраться по справедливости, да все оборачивается против Тимофея. А тут еще эта генеральша подлила масла в огонь. Вот стервоза, мужем козыряет! Одно к одному. — Он беспомощно развел руками и умолк.
— Чего он старается, Брунов этот! — осерчал Антип Никанорович. — Он же возвел поклеп на Тимофея, закрутил дело. В войну, видать, по тылам ошивался, а теперь виноватых шукает, старается, как и эта вертихвостка. Тьфу, падла!
— Он тут ни при чем. Оклеветали Тимофея, донесли…
— Хто? — Антип Никанорович вскочил и уставился на Якова. — Хто, ежели не он?
Яков затянулся папироской, кинул в печку окурок, почесал затылок, повел бровью и выдохнул:
— Захар!
— Захар… — прошептал Антип Никанорович и опустился на табуретку. — Захар, а, Яков? Ловко, ничего не скажешь. Лей грязь в соседский двор — свой чистым останется. А я догадывался, слышь, догадывался, да не мог поверить. — И, не в силах больше удержать подкатившую к самому горлу злость, прохрипел: — В гроб вгоню, гада!
— Ну вот, не хотел говорить, — вздохнул Яков, — черти за язык дернули.