Брунов указал на свободный стул и внимательно вгляделся в Антипа Никаноровича.
— Лапицкий я, — подсказал тот.
— Изменились вы — не узнать. Постарели.
— Постареешь…
Брунов долго молчал, разминая в пальцах папиросу, закуривая, видно, ждал вопросов, потом сказал:
— Вы, конечно, по делу сына. Суд состоялся…
— Но состоялся и другой суд, — перебил его Антип Никанорович. — Захар же Довбня возвел поклеп на Тимофея. Тогда вы ему поверили, а он — шкурник как был, так и остался. Правду ить не утаишь, когда-никогда всплывет. Кому ж вы верите, этому бандюге?
— Правду не укроешь, это верно, — согласился Брунов. — И Довбня наказан по закону. А верим мы… Антип Никанорович, кажется… верим мы фактам.
— Так мой сын теперь што ж, и будет отдуваться за чужие грехи?
— Каждый отвечает за свои дела, — ответил следователь. — Но после суда над Довбней к делу вашего сына можно отнестись несколько иначе. И все равно нужны доказательства. Довбня-то так и не уличен в тех делах во время оккупации, в которых вы его обвиняете. То-то и оно. Наберитесь терпения, надо подождать.
— Некогда мне ждать, — вздохнул Антип Никанорович.
Брунов поглядел на него, с сожалением прицокнул языком и развел руками, словно хотел сказать, что он тут бессилен чем-нибудь помочь.
— Сколько вам лет?
— Семьдесят пять минуло…
Зазвонил телефон, следователь поднял трубку, выслушал кого-то, сказал: «Да-да, хорошо…» — и поднялся.
— Извините, мне надо уходить, — сказал он. — А о вашем сыне… В общем, мы постараемся все это пересмотреть. Такое быстро не делается, сами понимаете, и терпения вы все-таки наберитесь.
— Терпение у меня имеется, — ответил Антип Никанорович, — а вот времени…
Брунов опять развел руками и прицокнул языком.
После разговора со следователем Антип Никанорович почувствовал в себе уверенность и надежду на скорое освобождение сына. Не то чтобы поверил обещаниям Брунова, но он поверил в другое: не может Тимофей долго сидеть безвинно, потому что правда — за ним. Клевета — временная, клевета пройдет, и несправедливость людская отыщет свой конец. Кому, как не Антипу Никаноровичу, знать это.
Он походил по городу, часто останавливаясь и отдыхая в тени на случайных скамейках. Гомель понемногу отстраивался, становился чище, пустые еще осенью полки магазинов начали пестреть различными товарами. Антипу Никаноровичу удалось даже купить внукам гостинец — конфет «подушечек».
К вечеру он вернулся в Метелицу.
Ксюша с Просей еще не пришли с работы, дети играли под навесом гумна. Не заходя в хату, Антип Никанорович устало присел на крыльцо и вытянул ноющие от долгой ходьбы малопослушные ноги.
Подбежали Артемка с Анюткой и остановились выжидающе около деда. Максимка остался под навесом гумна и опасливо поглядывал оттуда, стараясь остаться незамеченным, только рыжая голова его торчала подсолнухом из-за верстака.
— Ну, как вы тут, приглядывали за хатой? — спросил Антип Никанорович.
— Ага, целый день просидели.
— И поросенка покормили?
— Ага, покормили, — закивал с готовностью Артемка и, видя, что дед не торопится с угощением, спросил, указывая на кулек из серой бумаги: — А чего это у тебя?
Антип Никанорович ухмыльнулся нетерпению внуков, развернул кулек и насыпал им в подставленные пригоршни клейких от жары зеленых «подушечек».
— Ну, а тебе што, на подносе подавать? Поди-ка сюда, — позвал он Максимку добродушно-ворчливо.
Максимка выбрался из своего укрытия, нерешительно подошел к крыльцу, с опаской зыркнул по сторонам и потупился, спрятав за спиной перемазанные дегтем руки.
— Што бегаешь от деда? Дед не страшный. — Антип Никанорович угостил его конфетами, потрепал по плечу.
Максимка впервые с прихода в семью Лапицких осмелился поглядеть деду в глаза и просветлел в радостной улыбке. Заулыбались и Артемка с Анюткой.
— Ну, гуляйте, гуляйте, — отпустил он внуков и, кряхтя, поднялся с крыльца.
Вслед за ним встал на свои ослабевшие лапы Валет, привычно потерся о штанину, ожидая ласки от хозяина.
— Иди, Валет, иди… — сказал Антип Никанорович, поглядел на тающую вдалеке багровую корону угасшего за лесом солнца, подумал, что завтра выдастся погожий день, и пошел в хату.
Ему хотелось прилечь на лежанку, вытянуть во всю длину усталое тело и остаться одному.