— У Натальи почти готово, сейчас накроет… Ну, попал в Германию, — напомнил Левенков, усаживаясь на прежнее место.
— Попал, значит. А там лагеря почище добрушского. Удалось выдать себя за «восточного рабочего», была у них такая категория. Там все по сортам, целая система. «Добыл» у мертвого штатскую одежку, затесался к «восточным рабочим» и угодил к бауэрше — вроде помещицы по-нашему.
Он затянулся дымком «звездочки», сощурился от удовольствия и принялся рассказывать о втором своем пленении, не с пятого на десятое, как только что, а обстоятельно, с подробностями, неторопко. О немецких лагерях, о бирже труда, о жизни в усадьбе Анны Блой.
— Ты же, Сергей Николаевич, знаешь, я психованный. Находит порой, потом сам каюсь. Ну, допек хозяйский управляющий, старикашка паршивый, в глазах потемнело — кинулся. Сморчок — соплей перешибешь, а с пистолетиком. В общем, загнали в подвал и, видно, крест на мне поставили.
Вошла Наталья, раскрасневшаяся от кухонных хлопот, с довольной улыбкой на губах. Вслед за ней из распахнутой двери хлынули щекочущие в носу запахи ужина. Левенков даже прищелкнул языком и бодро потер ладонями. А пахло всего лишь жареным луком и салом — под яичницу.
— Готовьтесь к столу, — пропела она, хотя и так все было ясно. — Ополосните руки, пока я тут соберу. Сергей Николаевич, помоги стол — к дивану.
И опять ее мягкий голос привлек Демидово внимание, и недоумение — почему комбат здесь, а не в Москве — помалу притуплялось. Наталья начинала ему нравиться, но совсем не как женщина. Тут она Левенкову была не пара, как ни крути — слепому видно.
Спустя минут пять они сидели за столом. Наполнили стаканы, накололи на вилки соленые огурцы, но хозяйка что-то медлила, непонятно озиралась по сторонам, ерзала на табуретке. Наконец спросила неуверенно:
— Может, Ксюшу позвать?
— Да не пойдет она, — засомневался Левенков.
— Чего ж не пойдет! Праздник же у нас, никак?
— Праздник, верно. Приглашай, Наталья. Только начнем уж, раз подняли. Давай, Демид, за то, что в живых остался, за то, что не забыл вот — приехал, за дружбу фронтовую!
— Будем, — кивнул Демид растроганно, удивляясь своему неожиданному волнению. — Будем, командир!
Выпив и закусив наскоро, уже собираясь уходить, Наталья пояснила все наперед:
— Это сродственница моя, Ксюша-то, Ксения Антиповна, сестра двоюродная, бухгалтером у нас на заводе. Метелицкая тоже, как и я, недавно переехала. Мужик ее погиб, батька помер в начале лета, а в пустой хате, сами понимаете… Вот и переехала. Теперь соседкой у нас, за стенкой вот. Ну, вы ешьте, я мигом. — Она поправила в мелкий цветочек косынку, повязанную со лба к затылку, лепестком, и выплыла из комнаты.
— Информация исчерпывающая, — улыбнулся Левенков смущенно, будто извиняясь за Наталью. — Сейчас познакомишься.
— А я уже знаком.
— С Ксенией Антиповной? Да когда ж ты успел?
— Сынишка ее, Артемка, дорогу показывал. Потешный пацан… Ну, пока мы с ним балакали, подошла она. Интерес-ная мадамочка!
Левенков ощупал Демида испытующим взглядом, задумался на минуту, водя пустой вилкой по краю тарелки, и с легкой досадой, как бы вынужденно проговорил:
— Она прекрасная женщина и… несчастная. Муж ее, Савелий, считай, на моих руках умер — война нас свела, уже в сорок четвертом. Любила его, крепко любила и до сих пор не забывает. Трудно ей, Демид, хоть и бодрится на людях. Отец вот умер, с братом нескладная история… Таких нельзя обижать, понимаешь? Да и не даст она себя в обиду, насчет «мадамочки» — строгая.
— Да я разве…
— Ладно, ладно. — Он заулыбался, похлопал Демида по лопаткам. — Вот какой богатырь-красавец! Девчат у нас тут хватает помимо…
— Понял, Сергей Николаевич, железно! Я свое отхороводил, теперь — на прикол.
Наталья задержалась, видно, пришлось уговаривать бухгалтершу или та прихорашивалась. Скорее всего — прихорашивалась: вошла в шерстяном платье с высокими плечиками по военной моде, гладко причесанная — волосок к волоску, в черных туфельках на каблуке. Поздоровалась, обвела комнату спокойным взглядам — Демид непроизвольно собрался весь, напружинился. Никогда он не робел при женщинах, наоборот, взбадривался, веселел, ощущая легкость и свободу, а тут вдруг почувствовал скованность, неловкость. Может, от предупреждения Левенкова, может, оттого, что хмель от первой чарки улетучился и он сидел в ожидании второй. Как бы то ни было, но он ругнулся про себя, покосился на Левенкова и прокашлялся, дескать, наливай.