Демид умел и любил рассказывать. Обладая врожденным артистизмом и хорошо отдавая себе отчет в этом, он всегда немного подыгрывал, увлекался своей игрой, но не настолько, чтобы не следить за слушателями. Он знал, когда надо скрипнуть зубами, выпучить глаза или лукаво прищуриться, загудеть раскатистым басом или перейти на шепот — и все это получалось натурально, само собой, без каких бы то ни было усилий с его стороны. Говорил он с остановками, зачастую отрывисто, не договаривая начатого, но все равно выходило складно и увлекательно.
Ему давно хотелось курить, да и с Левенковым пора было поговорить всерьез, о деле.
— Покурим, Сергей Николаевич?
Левенков махнул было рукой, дескать, кури за столом, но, перехватив Демидов взгляд, согласился:
— Пошли.
— Эй-ей, земляк, — оживилась Степанида Ивановна, — ты что ж это убегаешь! А дальше как?
— Дальше все обычно. Пришли наши… И вот он я!
Демид с Левенковым вышли во двор, а женщины остались в доме. Им тоже нашлось о чем поговорить.
8
Время было не позднее, а на дворе стояла настоящая ночь: черно и тихо, только у конюшни под широкой жестяной тарелкой-абажуром на столбе покачивалась электролампочка да за домом перешептывались сосны о чем-то потаенном и безрадостном.
Демид сидел на лавочке и курил свою неизменную «звездочку», Левенков пристроился рядом, у самого квадрата оконного света, похожего на большой белый лист бумаги на черной земле. Оба они безотчетно глядели на этот квадрат и молчали — то ли оглушенные пронзительной свежестью осеннего вечера сразу после застолья, то ли от предчувствия нелегкого разговора. Во всяком случае, Демид знал, что разговор будет тяжелым, и не находил слов.
— Ну так что, Демид, отдохнешь немного или сразу за баранку? — заговорил Левенков. — Торопиться в общем-то некуда…
Было видно, что ему неловко с первого же дня запрягать в работу фронтового товарища и вместе с тем хочется поскорее запустить в дело простаивавшую машину.
— Да я хоть завтра.
— Вот и добро́. Возьмешь ЗИСа, машина еще крепкая, послужит. Завтра с утра пойдем в контору, представлю тебя нашему начальнику, и оформляйся.
— Оформляйся… — Демид вздохнул прерывисто, сплюнул прилипшую к губе табачину и выпалил одним духом: — Без документов я!
— Не понял…
— Без документов, говорю.
— Что, потерял? Украли? Впрочем, беда это небольшая, оформим на постоянную работу, когда получишь. Нашему заводу, в порядке исключения, разрешено принимать сезонных рабочих без особых формальностей. Берем из соседних деревень по справкам, так что…
— Не то, Сергей Николаевич, не то! Теперь я получить могу только по шее.
— Как это? — растерялся Левенков. — Натворил чего? Говори, не утаивай.
— Ничего я не натворил. Хотя теперь уже, считай, натворил.
— Ну, брат, знаешь…
— Так вышло, не моя вина. Не моя, понимаешь! Тебя после добрушского щупали?
— Немного проверяли — так, больше для проформы. Воевать надо было.
— Ага, воевать! А сейчас, вишь ли, воевать не надо. Эх! — Демид с силой отщелкнул окурок и скрипнул зубами. У него всегда получался этот скрип, когда начинал по-настоящему злиться. — Во-первых, лагерь… сам сдался, хоть и деваться было некуда, а попробуй докажи; во-вторых, три недели у союзничков — тоже неизвестно, что я за птица; в-третьих, накладка у меня получилась с этим Иваном Дерюгиным, чтоб ему, землячку, в гробу перевернуться, если только есть такой! Начались проверки-перепроверки… Дал я тягу.