— Ну как тут у вас? — спросил Челышев по привычке, видя, что дела идут нормально.
— Режем, Онисим Ефимович. Режем, — охотно отозвалась Нина Хоробич.
— Опять всех обставишь?
— А чего ж!..
— Давай-давай, на доску Почета вывесим — все женихи твои.
— Ой, скажете… — хохотнула она весело. — На доску не надо, обличьем не вышла.
— Ничего, воду пить не с лица, а с корытца, — повеселел Челышев.
Хоробич работала на заводе второй сезон и была лучшей резальщицей. Молодая поворотливая девка с крепким телом, она работала сколько требовалось, никогда не унывая, не жалуясь на трудности. Челышеву нравились такие люди — нетребовательные и безотказные.
— Что, Сергей Николаевич, — повернулся он к Левенкову, — красиво девушки работают?
— Красиво, — согласился тот и, направляясь к выходу, добавил: — Только руки надрывают и… животы.
Челышев поморщился, как от зубной боли. Не может инженер без ложки дегтя.
— Твоя забота. Изобрети что-нибудь, люди спасибо скажут.
— Давно изобрели, еще до войны, резальный станок. Теперь вот наладили выпуск.
— Ну? — оживился Челышев. — Не слыхал.
— Надо сделать заявку и съездить в трест. Хотя надежды малые — пока что редкость.
— Интересно… Ты вот что, давай-ка это дело не откладывать в долгий ящик. Я позвоню, прозондирую, а ты собирайся, съезди. Да приглядись, не хватай что попадя. Они там навыпускают — не расхлебаешь. До моего отпуска и съезди. До июля… Так и порешим.
— Вам бы лучше, — замялся Левенков. — Придется, что называется, выбивать. Вас знают… — Он заметил ухмылку Челышева и тут же оборвал себя, поджав недовольно губы. — Хорошо, съезжу.
— Съезди, съезди, Сергей Николаевич, и тебя узнают. Я не смогу.
Съездить он, конечно, смог бы, но дело это считал мелким, к тому же сомнительным. Еще неизвестно, что там за станок, может, ломаного гроша не стоит. Пусть сам инженер и занимается им, а то взяли моду начальника в снабженца превращать.
— Вы куда сейчас?
— Да тут… на карьеры.
— В табор?
— Надо глянуть. Пройдусь, — ответил Челышев деланно небрежно, не приглашая инженера с собой, как обычно в таких случаях, всем своим видом давая понять, что желает пойти один. Ему не хотелось в присутствии Левенкова договариваться с цыганами насчет оплаты, размечать участок под карьеры, вообще показывать свои отношения с цыганами.
Но Левенков или не понял, или не посчитался с его желанием.
— И я с вами.
Навязался-таки, никуда не денешься. Любитель экзотики, понимаешь, делать ему не́ черта.
— Идем, — кивнул он, досадливо дернув усом.
Табор цыгане разбили на прошлогоднем месте, на поросшем редким кустарником пустыре между старыми, выработанными еще до войны карьерами. В ярких заплатах шатры пестрели на солнце, придавая пустырю вид ярмарки, рядом с ними стояли телеги с задранными к небу оглоблями, напоминая то ли рогатины, то ли колодезные журавли, в центре еще поднимался дымок из примитивного очага, сложенного, видно, вчера из десятка кирпичей. Между шатрами и телегами копошилась детвора, женщины просушивали свои перины и подушки, мужчины дымили трубками у первой телеги, явно поджидая гостей.
Навстречу им с переливистым лаем кинулись было две лохматые собаки, но резкие гортанные окрики остановили их, и Миша, сделав короткий нагоняй одному из цыган за недосмотр, шагнул вперед. Тотчас из шатра вынырнуло несколько празднично разодетых цыганок и под гитару и бубенцы заплясали, запели, завихрили пестрыми веерами своих необъятных юбок. Спокойный и мирный только что табор вмиг пришел в движение, все вокруг радостно оживилось, задвигалось.
Две молодые красивые цыганки, поблескивая золотыми серьгами, подали красное вино в граненых стаканчиках, одиноко высящихся на серебряных подносах.
Челышев нахмурился. Перестарался Миша с этим концертом, вином, дорогими подносами. Сами все в заплатах, а подносят, вишь ты, на серебре…