— Хату мою, Васильков сказывал, отдали заведующему школой. Кто таков?
— Да учителка, она и заведует… Елена Павловна.
— Та пигалица?
— Была пигалицей, а щас — начальство! Бабой стала, детишков своих народила.
— Ну бог с ней, кому-то надо жить. К тому же она чужая, не метелицкая.
Капитолина глянула на него с удивлением, беспокойно задвигалась на табуретке.
— Что-то не пойму. Как-то ты легко так… И требовать назад не собираешься?
— Чего требовать! Конфискована хата. А легко… Так не мозолем нажита. Как пришло — так и ушло.
— Оно так. А все ж таки свое. Добродушный ты, погляжу я, какой-то.
— А таким и был всегда, только никто не замечал, — усмехнулся Захар. — Нет, Капа, ничего я ни от кого требовать не хочу. Оттребовался. В Метелице, сама понимаешь, оставаться нельзя, народ памятлив, будут глаз колоть. Поищу что-нибудь в Гомеле. Найду угол какой, работу… Много ли надо. Максима хочу забрать, там и учеба рядом. Его тоже, видно, попрекали не раз батькой-бандитом. Не хочу этого, а он не понимает, внушили… Добродушный, говоришь? Да нет, Капа, другой. Нету больше прежнего Захара — другой.
— Другой, — подхватила она. — Истинный бог, другой. Это ж сколько надо, чтоб переменился человек!
— А малая малость.
— Ой ли…
— Точно, Капа. Это нам кажется, что горбатого могила исправит. Не-ет, правят горбатых, да еще как правят. И совсем не много для этого требуется — одна хорошая встряска. Понятно, ежели трясти не круглого дурака. Ну да ладно, что-то мы не в тот огород, — улыбнулся Захар и встал, разминаясь. — Ногу отсидел.
— Да сапоги-то скинь, дай передых ногам.
— Дельно.
Он прошел к порогу, оперся одной рукой на высокую дубовую помойницу-треногу и долго стягивал свои разбитые сапоги, не в состоянии зацепить носком за каблук. А ступив босыми ногами на приятный холодок выскобленных до желтизны сосновых половиц, и вовсе почувствовал себя как дома.
— Кидай портянки на припечек, — подсказала Капитолина.
Эти ее обыденные слова еще больше усилили ощущение домашности. Захар осмелел. Возвращаясь к столу, он мимоходом облапил ее сверху, через плечи — как отреагирует? Ничего, не отпрянула — прижалась к нему спиной и затихла.
— Ну что, Капа, в Гомель со мной поедешь?
Плечи ее вздрогнули, спина напружинилась, задеревенела.
— Шуткуешь?
— Нет, серьезно.
Она порывисто откинула голову, втиснулась макушкой в его живот и, прижав руки своими, выдохнула:
— Ох, Заха-ар!..
— Согласна?
— Подожди, дай опамятовать, оглушил. Подожди… Да лапищи-то убери — видно, — добавила уже с усмешкой.
— Занавески ж…
— Любопытный и сверху заглянет. Садись.
Захар сел на прежнее место, закурил новую папиросу. Что же она, не хочет, боится? Явно оттягивает, соображает что-то.
— Ты не ответила.
— Отвечу, Захар. Я ж, поди, не девчушка-подлеток — тертая.
Она принесла яблочно-грушевого взвару, прямо из чугунка налила в поллитровую кружку, в стакан, торопливо выпила, торопливо отошла к постели, разобрала ее и, дойдя уже до порога и протянув руку к выключателю, выжидательно поглядела на Захара.
— Напился, — кивнул он. — Туши.
Объятия Капитолины были порывисты, нетерпеливы и, как прежде, грубо откровенны. Захару это нравилось. Однако сначала с тревогой, потом с испугом и стыдом он начал осознавать, что с ним происходит что-то непонятное, неожиданное, о чем никогда не задумывался, даже предположить не мог о возможности такого. Впервые он не узнавал себя, впервые ощущал томительный стыд перед женщиной за свое бессилие. И чем настойчивее старался преодолеть немощь, тем более томительно и безвыходно становилось.
Наконец он нервно откинулся к стене, злясь на себя и лихорадочно соображая, что бы такое соврать — скажем, насчет резких болей в животе, — но опытная Капитолина опередила его, нисколько не обидясь.
— Ничего, Захарушка, — зашептала она успокоительно, — это пройдет, со всяким бывает. Не набирай в голову, не думай. Как-никак семь лет — срок немалый… Поостынь, забудь…
— Черт-те что со мной! Никак, лишку выпил, — выдавил он через силу, чтобы только не молчать постыдно.
— Может, и лишку. Не думай. Ты когда в Гомель-то?