И он берёт рацию, ещё раз проверяет её и устанавливает на самом высоком месте, которое нашёл, примотав по возможности крепко к стволу одного из кактусов, чтобы её не скинуло в реку вечерним зарядом. Потом, ещё раз оглядев округу, спускается к машине.
Возле трупа Оглы уже порхает мотылёк-трупоед, и пара шершней ползает по разбитой пулей голове, собирает самое вкусное, ценное – питательные жидкости. Он проходит аккуратно, чтобы не разозлить их; теперь, когда пища рядом, насекомые становятся особенно опасны. Горохов подходит к кабине со стороны пассажира и влезает внутрь через дверь. В кабине ему становится легче. Несмотря на медикаменты, всё-таки он болен и ослаблен. И только что Андрей Николаевич в этом убедился, когда взбирался на возвышенность.
Отдышавшись и вытерев пот с лица, он первым делом проверяет рацию. Теперь, когда на вершине холма у него есть вторая рация-ретранслятор, он в состоянии слышать переговоры капитанов в радиусе десяти-двенадцати километров. Но пока в эфире никого. Тогда бывший оперуполномоченный сам выходит в эфир. Несколько раз запрашивает, в надежде, что хоть кто-то ему ответит, но рация молчит. На реке и в степи никого нет. Тихо. И тогда Горохов решает пообедать.
***
Первые три лодки, проходившие мимо, отказались взять его на борт. Капитаны говорили, что левый берег мелководный, что они не знают его. Врали. Люди просто боялись. И он их не осуждал. Это были нехорошие места. Андрей Николаевич откидывался на диван и снова ждал. Пил воду, ел, курил, колол антибиотики и терпел боль и недомогание… Экономил и препараты. Он уже собрал рюкзак, самое необходимое для перехода по степи, и ждал… Ждал, пока повезёт и кто-то из капитанов согласится подойти к берегу и забрать его. На это он уже выделил десять рублей. Хорошие деньги, даже для капитана. Время от времени он проваливался в забытьё, заменившее ему сон, но сразу просыпался, едва из рации слышался даже самый лёгкий шорох. Он уже думал, что ему придётся лезть в кузов за топливом, так как даже на самых малых оборотах мотор всё-таки его сжигал. Но под утро, перед самым рассветом, бывший оперуполномоченный услышал переговоры двух капитанов и смог наконец разжалобить одного из них, или соблазнить деньгами, в общем, уговорить подойти к берегу и забрать его.
- Ладно, давай, - произнёс тот, - говори, где ты есть.
Это были слова, возможно, самые долгожданные им за этот год. Он выключил двигатель, ещё раз окинул кабину взглядом, облил себя парой капель инсектицида и при первых лучах восходящего за рекой солнца вылез из машины через пассажирскую дверь. Он пошёл к кромке воды и только один раз обернулся, чтобы взглянуть на машину… запомнить её. Конечно же, бывший оперуполномоченный не удержался и бросил взгляд на труп проводника. Но его даже разглядеть было нельзя; сейчас, на рассвете, это была просто чёрная масса, сплошное шевелящееся покрывало из мотыльков, хищных ос и клещей. Через трое суток от мертвеца останется лишь костяк и одежда. А через месяц не останется ничего, кроме ботинок из крепкого пластика и резины, мотылёк-трупоед растворит и съест даже кости с тряпками.
Капитана звали Бородин. Костистый, ещё крепкий старик без доброй половины зубов и с неяркими ещё признаками проказы. Он сразу так проникся пониманием к Андрею Николаевичу, что даже не хотел брать от него деньги.
- Да погоди ты… - говорил он, не глядя на новенькие медные рубли, что протягивал ему Горохов, уже расположившийся у него на мостике. – Ты расскажи, что с тобой приключилось.
Матрос к тому времени уже убрал сходень, и лодка, дав сначала задний ход, потом развернулась и пошла на юг.
- Да что тут может приключиться, - отвечал Горохов, всё ещё держа деньги в руке, - дарги… Вот что приключилось.
- Руку… они тебе? – любопытствовал один из двух матросов, пришедший на мостик, тоже уже немолодой человек, которого все на лодке звали Семёныч.
- Прострелили, - рассказывает Андрей Николаевич. – Разбили её так, что не собрать было, пришлось резать.
- Сам резал? – ахнул Семёныч.
- Да нет… Напарник.
- А где же он сам? – интересуется третий человек на судёнышке, имени которого Горохов ещё не знал.
- Нет его больше… Ему пуля в голову попала.
- Вот паскуды! – восклицает Бородин с негодованием. – Вот напасть, зараза, никакого сладу с ними нет!
- А что же вы, не знали, что ли? Весь же левый берег, он в даргах; они до самого Майкора доходят, – не понимает Семёныч.
- Сбились с пути во время заряда, - отвечает Горохов. – Мы как раз на Майкор и шли, я спал, а напарник устал, что ли… А как поняли, где… - Андрей Николаевич делает паузу, - потом нужно было возвращаться обратно от берега в степь, а уже не хотелось время, топливо терять… Думали, что проскочим напрямки.