Теперь просто проморгаться не получалось, нужно было остановиться и постоять немного зажмурившись, чтобы острота зрения восстановилась. А иначе всё начинала застилать пелена. И то, что солнце теперь светило ему в спину, уже не спасало, даже через его отличный «Спектор» барханы начинали казаться белыми. Нестерпимо белыми. Закапать глаза было можно. И после капель их немного щипало, зрение как будто возвращалось к нему, но вся беда была в том, что… капли кончались. Их в пластиковом тюбике осталось уже меньше половины. Их нужно было экономить. Поэтому он шёл и останавливался, пытался промыть глаза водой, надеясь смыть пелену, или стоял, зажмурившись, четверть или половину минуты. И как только появлялась возможность, снова шёл дальше. Ровно на восток от реки. Подниматься даже на «концы» барханов Горохов не хотел, в песке тратилось слишком много сил, он обходил холмы и поэтому часто заходил в заросли кактусов и белой, похожей на прочный пластик колючки. Клещи, песчаные клопы и пауки. Ну, пауки всё-таки будут ждать ночи, а вот клопам и особенно клещам испепеляющее солнце нипочём. Ему пришлось остановиться, снять рюкзак и достать оттуда единственную бутылочку с инсектицидом. Андрей Николаевич обрызгал себе брюки и обувь. Хотя знал, что инсектицид больше помогает от опасных пауков и шершней, почему-то он подумал, что те и другие насекомые… благородные. Они, конечно, страшные, но нападают не таясь и рискуя быть прихлопнутыми одним движением, а вот эти мерзкие твари, что могут тянуть свои передние лапы с любого куста… Эти совсем не такие… Нет, эти зацепившись за штанину, будут втихаря ползти до живых тканей или прогрызать материю, пока не доберутся до кожи, а потом уже, безболезненно и абсолютно незаметно, проникнут и под неё, так же безболезненно углубятся внутрь организма, и вот как раз тут и начнут уже доставлять носителю неприятности. Настоящие неприятности. Эту тварь, даже заметив на одежде, не прихлопнешь, и к инсектициду клещи относительно устойчивы. Запахи их отпугивают слабо. Только если сам яд вещества попадёт на них. И вот теперь Горохов останавливается, сжимает перчатки и ими начинает бить по одежде, стряхивая с себя этих тварей. Вот только когда у него было всё в порядке с глазами, он мог бы ещё и осматривать себя, а теперь всё мелкое перед ним расплывалось, даже если снять очки с тёмными в это время суток стёклами. И он стучал по одежде не осмысленно, а скорее по заложенным в его мозгу алгоритмам. Надо признаться, он всерьёз опасался этих мелких тварей… Сейчас для полного счастья только клеща ему не хватало.
К четырём часам дня он делает первый привал. Идти дальше сил уже не было. Боясь клещей, он снимает рюкзак и присаживается прямо на песок, причём с той стороны бархана, которая ещё недавно была под солнцем. Но именно тут, на раскалённом песке, никаких насекомых быть не может. Сил уже мало. И снова начинает донимать боль. Теперь уже не рука достаёт его больше всего. Теперь это глаза. Они не только отказываются как следует работать, но и болят глубоко в черепе. И он снова пьёт таблетки, одну кофеина и сразу две анальгина, хотя понимает, что обезболивающее, конечно, притупит боль, а вот кофеин с каждой новой принятой порцией действует всё слабее и слабее… У него, конечно, есть две капсулы с настоящим стимулятором. И две капсулы с настоящим обезболивающим… Но эти средства он держит как резерв, это на самый последний случай. Горохов запивает таблетки водой. Выпивает целый литр. Но сил встать у него пока нет. Хотя валяться на раскалённом песке – это не очень хорошая затея. И тогда он достаёт из рюкзака упаковку вяленой дрофы, зачем-то вспомнив при этом недавно убитого им проводника. Только после этого бывший уполномоченный поднимается с песка и закидывает свой рюкзак себе на спину, при этом чуть не рухнув обратно на бархан от потери равновесия. А ещё… Надевая ремень рюкзака на обрубок руки, он случайно задевает самый его конец…
Резкая, что называется, острая боль пронзает его… От руки в голову, а оттуда вместе с мурашками до копчика… Горохов стискивает зубы и несколько секунд шумно дышит через них, пережидая острую фазу боли. Смотрит, не проявится ли на предохраняющей ткани кровь. И только после того как боль стихает, а кровь не проявляется, он поправляет лямку и отправляется в путь.
Всё дальше от реки на восток.
Идёт Андрей Николаевич медленно, не так, как ходил всегда, и мясо ест медленно, машинально, почти не замечая его вкуса. Всё так же старается обходить песок и при этом не залезать в растительность.