***
Он, конечно, помнил этот голос. Нет, не человека, а сам голос. Его характерный, чуть хрипловатый тембр и выразительный говор с пришепётыванием:
- Вот, робятки, видите, какого варана к нам на угодья занесло… Эй, эй… Жив ты хоть?- кто-то треплет бывшего оперуполномоченного, качает ему голову из стороны в сторону. – Давай, давай, просыпайся, инженер, просыпайся, а то окочуришься на песке.
У него пересохло горло, и несмотря на эту сухость, он отчётливо ощущает всё тот же железистый привкус. И, что намного хуже… у него ломит глаза. Видно, из-за них и голова раскалывается. Горохов, как ему кажется, открывает глаза… Открывает – и ничего, серая пелена… Он не успевает даже испугаться, моргает несколько раз, но пелена не спадает…
- Жив! – констатирует молодой голос, и Андрей Николаевич чувствует в этом слове радость.
- Тихо, тихо, инженер, - шепелявый освобождается от его руки. – Ишь, как вцепился, вроде и при смерти, а хватает крепко…
И потом он слышит совсем рядом слова, от которых ему становится не по себе… И он, может даже от страха, крепко хватает руку, что прикасается к нему.
- Ой, да у него глаза сгорели! – третий голос совсем молодой, или даже детский.
- Как есть сгорели, – шепелявит взрослый.
- Солнечная слепота? – спрашивает молодой голос.
- Ну а что ещё? – говорит голос детский. – Видишь, яблоко всё красное в кровь, а роговица вон белая.
- Как же у него могли глаза сгореть, если у него такие очки? – не верит в такой вариант молодой голос. – Чтобы так глаза сжечь, нужно неделю по степи без очков гулять.
- Это, робята, такой человек… - произносит тут шепелявый, - что с ним всё что угодно приключиться может…
- Я помню его, он к нам на стойбище конфеты привозил, - вспоминает ребёнок.
- Да, бывал он у нас, - соглашается с ним шепелявый. – Инженер, - он наклоняется ниже. – Ты слышишь меня?
- Слышу… - хочет ответить Андрей Николаевич, но ничего, кроме сипения, выдавить из себя не может.
- Метёлка, дай ему воды… - командует шепелявый, и Андрей Николаевич чувствует, как ему с лица отодвигают респиратор и что-то прикасается к губам… Вода… Он делает несколько глотков.
- И руки у него нет, не иначе как варан напрыгнул, - глядя на то, как он пьёт, гадает молодой.
- Ну, дык, может статься, - соглашается с ним шепелявый. – Он из отчаянных, не стеснялся по ночам на мотоцикле своём ездить… А может, и нет, может, и не варан, уж больно ровно ему кто-то рукав обгрыз… В общем, Володька, кати сюда мотор, положим его и повезёшь в стойбище… К бабке Кристине его вези, а если атаман спросит: «кто?», скажи, что это старинный друг Лёвы. И мой тоже.
- А вы? – спрашивает молодой голос.
- А мы с Метёлкой саранчу будем вынимать, да я пройдусь по его следу пару вёрст, может, что найду или что выясню; как свезёшь его, так возвращайся за нами.
- Ясно.
- Не ходи, - сипит бывший оперуполномоченный. – Не ходи, ничего не найдёшь, всё моё со мной.
Но через мощный респиратор, в котором села батарея, его, конечно, никто не слышит. И повторять у Горохова нет сил. Вскоре до него доносится тарахтящий звук дешёвого двухтактного мотора. И его начинают приподнимать с песка:
- А ну, робятки, взяли его… - командует шепелявый. – Так… Так…
Андрей Николаевич не хочет быть просто мешком, он, как может, помогает своим спасителям. Даже делает несколько шагов с бархана вниз, а там уже валится в железный кузов квадроцикла.
- Рюкзак его давай, - командует Володька.
- Ты аккуратно его вези, - настаивает шепелявый.
- Да знаю, - откликается молодой.
И мотор с треском набирает обороты, а Горохов, лежа в кузове и колыхаясь в такт движению, думает:
«Кажется, и в этот раз… выкрутился!».
Глава 10
Выкрутился, да. Вот только пока ехали, он так ничего и не смог рассмотреть вокруг себя. А ещё боль во всём теле… Болело, кажется, всё: плечи, ноги, спина, голова, как после ожога горела кожа на лице и шее… Не болела разве что правая рука, вернее, то, что от неё осталось. Видно, рана затягивалась…