«А… Вот, значит, как?! Они меня видят. Видят и не трогают, – а ещё его радуют эти слова, оперуполномоченному они даже льстят. – Согласны меня отпустить, значит… поняли, уроды, с кем связались! Лишь бы только всё это было правдой. А то порежут этой своей белой ниткой, когда успокоюсь и пойду дальше».
Впрочем, у них уже был шанс полоснуть его лучом откуда-нибудь из темноты, но… Они пока не полоснули. И он поворачивается и снова глядит вниз. Всё равно ничего там больше не видит среди чёрных труб. И потом продолжает подниматься к выходу.
А до выхода не так уж и далеко… Вот только после каждого шага ему становилось всё тяжелее делать следующий. И дело было не в том, что его рука начинала болеть, и не в том, что кожа, особенно на лбу и шее, горела… А в том, что у него просто заканчивались силы. Он прошёл шагов двадцать, и ему снова пришлось остановиться… Остановиться с мыслью, что его сейчас точно убьют… ну или… срежут лучом ноги… Дадут полежать и, уже ни о чем не переживая, отправят на переработку… Нет, стоять было нельзя… И он снова двигается к выходу. Теперь глаза окончательно привыкли к полумраку этого бесконечного подъёма. Мимо тянулись баки с индикаторами, но бывший оперуполномоченный уже почти ничего не различает… У него всё плывёт перед глазами… И его тошнит… Он уже в который раз замирает, чтобы перевести дух… А там, наверху, в самом конце подъёма, вдруг расплывается белое пятно света… Это выход, кто-то открыл ворота блока…
«Кто там?».
Горохов вдруг думает, что это идёт подмога к длинноголовым, что его там уже ждут… Солдаты с картечницами… Уроды с их страшными белыми лучами… Дарги с винтовками… И, в принципе, до белого квадрата, до солнца, осталось не так уж и много… Можно было бы попытаться добраться до выхода… И убить там всех. Всех… Вот только у него… не оставалось на это сил…
«Кажется, на этот раз… не выйдет!».
***
Опять рефлекс… Горохов об этом не думал, он вообще был где-то на границе сознания, но когда кто-то попытался вытащить револьвер из его руки, Андрей Николаевич сразу нажал на спусковой крючок…
Пахх…
- А-а… – заорал кто-то почти над его ухом…
И тогда бывший оперуполномоченный открыл глаза. Он ещё не понял, кто перед ним, но это был человек…
Халип Адыль Аяз Оглы…
- Не стреляй, не стреляй, пожалуйста… Ты чуть не прострелил меня…
Оглы. И этот голос радует Горохова:
«Не длинноголовые… Это он открыл дверь в блок».
И Горохов пытается ответить ему:
- Не трогай моё оружие… – вот только из этого ничего не выходит, лишь какое-то бормотание, заглушенное респиратором…
- Что? – переспрашивает Аяз. Он даже наклоняется к оперуполномоченному. – Я не понял… Что?
И тут Горохов собирается с силами и вполне себе отчётливо произносит:
- Встать помоги.
И Аяз берёт его под правую руку…
- А… О… – он видит лишь её обрубок… Оглы ошарашенно смотрит на остатки руки…
Его прикосновения причиняют Андрею Николаевичу ощутимую боль… Но он сдерживается, чтобы не заорать на дурака, и лишь цедит сквозь зубы:
- Давай уже… Поднимай меня…
И тогда Оглы поднимает его. У Горохова, после того, как он полежал, кажется, сил чуть прибавилось… но ему всё-таки нужно немного поддержки. Но прежде чем двинуться, оперуполномоченный предупреждает Оглы:
- Если мне что-то покажется… - Горохов показывает проводнику револьвер, – прострелю брюхо… Всё. Помогай. Пошли, - говорит он, и они двинулись к выходу на свет… И Аяз хотел было перехватить его и встать слева, но в левой руке у Андрея Николаевича оружие. И он командует:
- Справа иди.
Оглы послушно берёт его под мышку, выше обрубка, это неприятно, но бывший оперуполномоченный не доверяет своему спутнику. Он боится, что тот может вырвать у него револьвер. И у него есть куча оснований для этого недоверия, а проводник усугубляет это недоверие своим вопросом:
- Ты достал первожизнь?
- Нет, - врёт ему Горохов.
- Э-э, как это плохо… Получается, зря ездили, - расстраивается Оглы. - А с рукой у тебя что?
- Знакомые твои забрали… - кое-как отвечает ему Андрей Николаевич.
- Забрали? О-о…
Наконец они выходят на свет. Очки сразу прибавляют затемнения.
Уже вечереет, и тут, на улице, намного прохладнее, чем в здании. Горохову кажется, что ему становится лучше. Их грузовик… Конечно же, он никуда не делся, он так и стоит под навесом. Оглы ведёт Горохова к машине и всё пытается что-то вызнать у него насчёт его похода к резервуару, но Андрей Николаевич чувствует себя не так хорошо, чтобы болтать… Оглы подводит его к пассажирской двери, открывает её… Горохов находит в себе силы влезть на сидение… А Аяз дверь не закрывает, стоит и ждёт… Бывший оперуполномоченный тут вспоминает и говорит: