Он не дает привязать себя к одному месту. Ведь кроме семейных уз и привычек, человека делает оседлым собственность или зависимость. Тот, кто презирает и нужду и деньги, подобен воздушному шару без привязи: он носится по воле господа бога и ветра.
Да, бродяжничество — это, конечно, безумие, нарушение деятельности собственнических центров, нечто вроде потери чувства равновесия. Что ж, бродяжничай, глупец, если не можешь иначе…
Погоди-ка, есть еще кое-что, о чем надо вспомнить. Впрочем, это были просто сентименты и телячьи нежности. Или нет… Ну, скажем, глупость.
Тогда я служил на корабле и мы стояли в Плимуте.
Вечерами я сиживал на холме, с девушкой из Барбикэна. Это было на острове Хоэ у полосатого маяка. Эдакая худенькая маленькая англичанка семнадцати лет. Она держала мою руку в своей и пыталась обратить на путь истинный меня, рослого, беспутного моряка. Бывший Кеттельринг вздрогнул. Ведь это было почти как… как с Мери… с Марией Долорес, которая держала меня за руку и старалась помочь мне найти свое "я"! О боже, стало быть, в жизни бывают знамения, а мы их не понимаем. Бывший моряк напряженно глядит на черную воду, но ему мерещится синий прозрачный вечер на Хоэ, красные и зеленые огоньки буйков и морская даль… О боже, как прекрасна безбрежная водная гладь!.. Девушка держала меня за руку и прерывисто дышала. "Обещайте мне… обещайте мне, что вы исправитесь и… поселитесь здесь". Она была работницей на какой-то фабрике. Сказать ей о миллионах, которые меня ждут?
Да, это была бы сказка из "Тысячи и одной ночи"…
Признание чуть-чуть не сорвалось у него с языка, но он подавил его, как-то даже слишком торопливо…
На прощанье она поцеловала его испуганно и неловко, а он сказал: "Я вернусь…"
Судно ушло в Вест-Индию, и он не вернулся.
Так, ну вот теперь уже все, добрались до конца, слава богу.
— Нет, не все, — возражает какой-то суровый неумолимый голос. — Вспомни, что произошло дальше.
— А что такое? Ну, я сбежал с корабля, дело было тут, на Тринидаде, как раз в Порт-оф-Спейне, верно?
— Да, а потом что?
— Потом я покатился по наклонной. Когда человек катится вниз, он не останавливается, ничего не поделаешь.
— До чего же ты докатился, скажи?
— Ну, я был портовым грузчиком, потом кладовщиком, бегал с накладными в руках.
— А еще что?
— Еще присматривал за неграми на Асфальтовом озере, чтобы они на работе даже пот утереть не смели.
— А еще чего-нибудь ты не забыл?
— Да… я был кельнером на Гваделупе и в Матансасе, подавал мулатам коктейли и лед…
— А похуже ничего не было?
Бывший Кеттельринг закрывает лицо горячими ладонями и стонет. Не надо об этом, не надо! Это была месть, моя месть за то, что мне дали пасть так низко. Знай же: я упивался своим унижением! Сволочи, сволочи, вот вам, подавитесь своими миллионами! Смотрите все, каков единственный сын и наследник миллионера!
Что ж, вспомним и это. Да, да, вспомним, он был сутенером у мулатки… Вот, теперь вы знаете. Он неистово любил ее… и водил к ней пьяных мужчин, к этой распутнейшей девке. И ждал на улице своей доли.
Вот так это и было.
Так было…
Бывший Кеттельринг низко опускает голову…
— Сидел там в кафе один янки. А я глупо ухмыляюсь и говорю ему: "Могу проводить вас к красотке, сэр… Мулатка, хороша собой…" Американец покраснел, вскочил, — видно, не мог стерпеть такого унижения белого и ударил меня по лицу, вот по этой щеке. — На щеке бывшего Кеттельринга проступило алое пятно. — Потом он бросил на пол скомканную пятидолларовую бумажку, а меня тем временем вытолкали на улицу. Но я вернулся за этими пятью долларами и, как собака, ползая на четвереньках, искал их…
Бывший Кеттельринг поднял глаза, полные ужаса.
Разве это можно забыть?
Может быть, все-таки можно. Попытайся.
Я напился тогда как скот, но все же никак не мог забыться и бродил, сам не знаю, где… шел по дороге, похожей на Млечный Путь, среди изгородей из цветущей бугенвилеи… Да, да, именно там! Вдруг я услышал револьверные выстрелы, и кто-то на бегу столкнулся со мной. И тогда я наконец забыл все, что было…
XXXVII
Бывший Кеттельринг вздохнул. Ну вот, теперь все ясно, теперь хоть убей, не может быть хуже. И подумать только, даже когда я лез на четвереньках за этими долларами, я не капитулировал, не крикнул мысленно: довольно, я сдаюсь, я вернусь домой с повинной… Я только пил и плакал над унижением человека. И это было… своего рода победой…