Череда образов и мыслей, клубившаяся над местом, которое он назвал про себя своей «потусторонней ванной», приняла новое оригинальное и серьезное направление. Он вспомнил, что грязь была тем первым веществом, из которого человек был слеплен Богом, и, следовательно, последнее пристанище жизни воссоединялось с ее абсолютным истоком. То, что эта точка начала и конца великого жизненного путешествия игнорировалась другими, наполняло его огромным удивлением, и он стал думать о своем брате Александре, ставшем, не желая того, сборщиком и алхимиком всего самого низкого и отталкивающего, что есть в обществе, городских отбросов и мусора. Он внезапно увидел Денди отбросов другими глазами. Этот молодой, враждебный и загадочный человек, едва выбравшись из-под юбки матери, кинулся в губительные сети. Эдуард всегда чувствовал по отношению к нему презрение, смешанное со страхом. Став отцом семейства, он старался держать детей подальше от такого скандального дяди, чей пример мог оказаться опасным для них. Позже, смерть Постава и проблема наследства дали повод для семейного заговора, нацеленного на то, чтобы возложить управление «Обществом по уборке бытового городского мусора» на плечи шального бездельника. Естественно, Эдуард был в стороне от этих махинаций и темных сделок. Но что в этом отстранении было от эгоизма и что от желания сохранить тайну? И наконец, разве не ужасно было, что Александра подтолкнули к этому ремеслу, к этому месту на смрадных задворках цивилизации, где было больше всего возможностей для развития его дурных наклонностей? Эдуард, Эдуард, что ты сделал со своим братишкой? Можно было как-то помочь ему, если б представился случай, но ведь он не представился? Александр, человек дна, отброс среди отбросов… Эдуард, погруженный в грязь, бегло подумал и о других живых отбросах, окружавших его детей и невинных сирот из Святой Бригитты.
Не по тому ли, что скоро он умрет? В серных испарениях грязевой ванны перед его мысленным взором с невероятной живостью проносились целые эпизоды прошлого.
Ноябрь 1918 года. Ему стукнул двадцать один год. Уже три месяца как мобилизованный, он имел достаточно времени, чтобы привыкнуть к своей форме второго разряда, когда подписали перемирие. Он приехал тогда в Париж и, едва обняв мать и младшего брата, примкнул к своему полку, ожидая срочной отправки на передовую. Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы, начиненной конфетти, серпантином и шоколадом. Эдуард был так хорош в своей новой форме — крутые икры в полосатых гетрах, талия, подчеркнутая узким поясом, дерзкие усики на юном лице с круглыми, почти детскими щеками, будто с картинки сошел, — такой узнаваемый штатскими, виденный ими в мечтах, тот, кого они называли «наши солдатики». Поэтому он всегда был окружен толпой, его приветствовали, чествовали, носили его, любимчика, на руках, он был символом победы, хотя не слышал ни единого выстрела. Он совершенно естественно принимал эти знаки восхищения безумной толпы, пил за двадцатью столами, танцевал на импровизированных балах — они были на каждой улице — и на рассвете падал в сомнительном отеле в постель с двумя девушками. С той, что обычно лежала слева, он прожил еще полгода — пока ждал демобилизации. Она была пухленькая маленькая брюнетка, маникюрщица по профессии, с хорошо подвешенным языком, и хотя она сразу поняла, как именно служит Эдуард, представляла его повсюду «мой солдатик, который выиграл войну». Он позволял себя ласкать, холить и лелеять, она ухаживала за его ногтями, а он со спокойной совестью вел себя как воин в отпуске. Весной он вынужден был попрощаться с формой. Война кончилась. Началась скука.