Крайне аккуратно, продолжая думать о последнем неразгаданном ключе, Дэвид свернул старый лист бумаги. А потом поцеловал нежное, обнаженное, сонное плечо Эми, надеясь, что ей не снится Мигель.
Ганс наконец обернулся назад, держа одну руку на руле, и кивнул Дэвиду.
— Пустынно, да?
— Что?
— Я говорю, Намибия такая пустынная. А знаешь почему?
— Нет.
— Это мой народ сделал. Опустошил эту чертову страну. — Ганс нахмурился. — Немцы. Ты когда-нибудь слышал о геноциде гереро?
Дэвид извинился: виноват, не слышал.
Эми пошевелилась у него под боком. Потерла сонные глаза. И стала слушать Ганса.
— Невероятная история.
Ганс бросил взгляд на Сэмми. Тот помалкивал. Огромный немец снова повернулся вперед, глядя на ухабистую дорогу, и выпил немного воды из маленькой бутылки, после чего приступил к рассказу.
— В 1904 году народ гереро восстал и убил десятки немецких поселенцев. Мой прапрадядя чуть не погиб тогда. — Ганс вдруг ткнул пальцем в ветровое стекло: — Страусы!
Эми и Дэвид быстро посмотрели туда: по дороге впереди них бежали три или четыре огромные нескладные птицы. В черном пышном оперении с белыми задами они чем-то напоминали всполошившихся викторианских старых дев, удирающих от обидчика-соблазнителя. Зрелище было комичным. Но Ганс не смеялся.
— На чем я остановился? Ну да. Немцы восприняли этот бунт как серьезную угрозу будущему их алмазной колонии, а потому послали прусского империалиста, Лотара фон Троту, разобраться с ними. — Ганс выпил еще воды. — Кайзер приказал фон Троту «превзойти варваров» в дикости. Тот поклялся, что он «вовсю развернет жестокость и терроризм». Славные ребята эти германские империалисты. — Ганс вывернул руль налево, потом направо. — И так оно в точности и произошло. Жестокость и терроризм. И геноцид. После нескольких сражений, когда гереро просто уничтожали в огромных количествах, милый фон Трота решил покончить с делом одним махом и уничтожить всю народность гереро. В 1907 году он издал свой знаменитый приказ об уничтожении. Задумал убить их всех разом. Всех до единого. Весь народ.
— Боже… — выдохнула Эми.
— Да уж… — откликнулся Ганс. — И потому гереро загнали на запад, в пустыню Калахари, и там оставили просто умирать. У всех источников воды поставили охрану, чтобы люди не могли напиться; колодцы намеренно отравили. Следует помнить, что там ведь была настоящая пустыня, обжигающая пустыня Омахака. У людей не было ни пищи, ни воды, целый народ — без крошки еды и капли влаги. Они не могли продержаться долго. Кое-кто из женщин и детей пытался вырваться оттуда, но в них сразу стреляли. — Он резко бросил машину в сторону, чтобы избежать столкновения со стайкой мелких птиц. — Вот и представьте себе результаты такого массового уничтожения. Невозможно. Сотни людей просто лежали в пустыне, умирая от жажды. Дети сходили с ума над трупами родителей; и наверняка там были миллионы мух, и они оглушающе жужжали, а беспомощных людей пожирали заживо леопарды и шакалы.
— И сколько народу тогда погибло? — тихо спросила Эмми.
Ганс пожал плечами.
— Никто толком не знает. Достойные доверия историки подсчитали, что, скорее всего, было убито около шестидесяти тысяч гереро. Это семьдесят или восемьдесят процентов всей народности. — Ганс горько рассмеялся. — Ох, да, числа, мы все очень любим числа, не правда ли? Так для белого человека все становится гораздо проще. Милое, ощутимое число в процентах. Семьдесят пять целых шестьдесят две сотых процента! — Он гневно взмахнул рукой, указывая на пустыню. — Эта бойня до сих пор сказывается на демографии Намибии. Нетрудно объяснить, почему здесь до сих пор никто не живет.
Дэвид был ошеломлен всем сразу — чудовищной историей, пустынностью ландшафта, невероятной жарой и ослепительным солнцем. Намибия, казалось, меняет все… делает все мелким, незначительным.
— Юис. Мы почти добрались до Юиса.
Город Юис, на карте выглядевший вполне значительно, на деле оказался едва ли не деревушкой. Возле трех автозаправок красовалась парочка винных магазинов. Бетонное здание, судя по всему — ресторан, предлагало отведать пирожки с мясом и греческий салат. Несколько лачуг из металлических листов, парочка больших домов за высокими заборами и россыпь маленьких домиков и бунгало составляли весь этот населенный пункт.
У заправок сидело на корточках довольно много мужчин, смотрящих в ослепительную пустоту, таращащихся на «Лендроверы». Грунтовые дороги разбегались отсюда в разные стороны, и впереди виднелись зеленые места. Тени, отбрасываемые людьми и зданиями, были резкими, они четко вырисовывались в пыли. Черное-черное-черное — а потом ослепительно-белое.