Следом за мадам Бентайо они пересекли открытую площадку из цемента и гравия, над которой возвышалось распятие. Мадам Бентайо, все в тех же шотландских шлепанцах, села на деревянную скамью рядом с внучкой. Дэвид остался стоять и спросил старую каготку:
— Значит… это и есть лагерь? Вот этот крест? Но что здесь произошло?
Мадам Бентайо устало взмахнула рукой, показывая на пустые акры земли, заросшие сорняками, на серые бетонные основания зданий.
— Здесь был нацистский лагерь. Концентрационный лагерь.
Воцарилось молчание.
Дэвид смотрел вокруг. Так вот в чем дело; вот почему так опустел маленький городок — никто больше не хотел здесь жить. Это место было отравлено горестной историей, как некий район в городе, известный как место убийств, где полиция то и дело находит трупы. Кому захочется здесь жить…
Старая женщина снова заговорила:
— Нацисты оккупировали всю юго-западную часть Франции, вплоть до испанской границы. Границы с Виши, где сидела эта марионетка, Петен, — в ста милях к востоку отсюда. А здесь был главный концлагерь нацистов во всей юго-западной Франции.
— И кого сюда привозили?
— Обычных людей. Это — мемориал, крест, и еще стеклянные стены. — Мадам показала налево. — Вон те два здания — это бараки. Их сохранили.
Эми нахмурилась:
— Здесь держали евреев?
— Да. Но еще и… — Мадам Бентайо помолчала. — Еще и многих других. Когда нацисты сюда явились, здесь уже была тюрьма для тех, кто сбежал от испанской войны. Так что тут было полным-полно коммунистов и, знаете ли, басков. Гестапо добавило к ним евреев и цыган. И прочие меньшинства.
Почва здесь местами выглядела настоящим болотом, протухшие лужи отражали темнеющие облака. Дэвид посмотрел на заднюю часть лагеря: самая отдаленная его часть была отделена низкой стеной. И над ней возвышался второй крест, еще один мемориал.
Женщина заметила его взгляд и пояснила:
— Там тоже все сохранено. Потому что там была самая страшная часть лагеря.
— Почему?
Мадам Бентайо опять надолго замолчала, как бы собираясь с силами.
— Там был медицинский сектор. Это очень, очень ужасно. Немцы отделили ту часть лагеря… они ставили там эксперименты… проводили научные исследования… Медицинские эксперименты.
Старая дама стиснула в кулаке носовой платок, готовая мгновенно уничтожить выступившую слезу. И продолжила:
— Исследования крови. Различных тканей организма. И прочие пытки. Людей убивали или пытали. Очень многих.
Она недоговаривала слова, давясь слезами. Дэвид вдруг понял все то чудовищное, что скрывалось за ее словами.
— Мадам Бентайо, — запинаясь, выговорил он. — Вы там были?
Голос старой женщины прозвучал едва слышно:
— Да. Я там была. Я тогда была очень молодой. И моя мать тоже, она тоже была в лагере. Как и многие другие каготы. — Она покачала головой. — Я знаю, что вы спросите теперь. Вы хотите знать, почему мы так и не уехали отсюда после войны? — Старуха посмотрела на Дэвида, и ее глаза страстно, вызывающе сверкнули. — Каготы жили здесь тысячу лет, так с какой стати позволять им выгнать нас?! Мы остались. Мы всегда остаемся, пока они нас не убьют. — Она опять промокнула глаза скомканным платком и, похоже, взяла себя в руки. — Мсье Мартинес…
— Дэвид. Пожалуйста.
— Мсье Дэвид, я хочу вернуться домой. Мне очень жаль. Как вы должны и сами видеть, все это очень расстраивает. Я никогда не могла говорить об этом спокойно.
Она встала. Мартинес ощутил незаданные вопросы как острую боль.
— Но, прошу вас… мне действительно нужно узнать… о моих родителях. — Он и сам слышал что-то жалкое в собственном голосе, но ему было наплевать на это. — Что они здесь делали? Где их убили? Как вы с ними познакомились?
Лицо женщины затуманилось печалью.
— Ваш отец… он приехал в Гюрс. И я его узнала.
— Как это?
— Ваш отец был очень похож на вашего деда. Разве не так? Разве это неправда?
— Да, — согласился Дэвид. — Да, это правда. Темные волосы, широкие плечи. Высокий рост…
— В вашем отце я увидела вашего деда, и точно так же я узнала вас самого. Вы все трое очень, очень похожи… И я тогда сказала вашему отцу вот что: «Мсье Эдуардо, я была в этом лагере вместе с вашим отцом, Серхио Мартинесом…»