— Продолжайте…
— Документы, относящиеся к каготам и баскам, были сохранены, но в великой тайне. Их держали в Ангеликуме, доминиканском университете в Риме. И многие века они пребывали там в полной сохранности. Но потом, после войны, после нацистов, кто-то счел, что это место недостаточно надежно для столь… провокационных документов. Вы и сами понимаете, что это действительно проблема, — она снова осторожно улыбнулась. — И что же случилось? По слухам, архив переправили в какое-то другое место, еще более надежное. Но это всего лишь слухи. Так что ответ на ваш вопрос представляет вот такую любопытную истину: никто этого не знает наверняка! Ученые десятилетиями спекулировали на этой теме. Рассуждали, что же случилось с документами о басках и каготах. Это теперь настоящая теологическая головоломка.
— А вы сами что думаете?
— Я? Я подозреваю, что эти архивы были просто уничтожены и что вся эта болтовня о конспирации — просто фантазии. Именно это я и сказала Ангусу Нэрну, к его великому разочарованию. Но так уж обстоит дело. А теперь я должна вас покинуть, пока у меня весь день не пропал понапрасну.
— Ох… большое вам спасибо! — Саймон чувствовал себя пресыщенным; он все еще переваривал странный обед и еще более странную информацию. — Еще раз спасибо. Все это невероятно полезно и интересно. Просветляюще.
Профессор небрежно бросила, что благодарить тут не за что. Ее улыбающееся лицо исчезло, когда леди спустилась вниз по винтовой лестнице. Оплатив счет и спрятав в карман чек, Саймон через минуту-другую тоже покинул ресторан.
На улице он поймал такси, чувствуя себя довольным проделанной работой. Теперь Куинн вполне мог позволить себе отправиться домой. Он развалился в большом лондонском такси и закурил толстую воображаемую сигару.
Но тут он вспомнил. Фазакерли. И пока такси катило мимо часовых мастерских и стеклянных стен квартир на Клеркен-уэлл, журналист достал из кармана телефон и прослушал голосовые сообщения.
Первое сообщение было длинным, несвязным и непоследовательным. Профессор сказал, что он сидит в своем кабинете в последний раз и что у него есть кое-какие новые теории, которые, как ему кажется, могут заинтересовать Саймона. Он что-то бормотал насчет «церковных оппонентов» его исследований. Даже упомянул Папу Римского. Он извинялся за то, что говорит так долго, «как старый болтливый холостяк, любящий морализировать»; послание действительно было настолько длинным, что последние слова затихли, не уместившись в выделенное время.
Саймон начал слушать второе сообщение.
Но это вообще не было сообщением. По крайней мере, это не было сознательным вызовом как таковым. Ясно было, что звонок сделан случайно, когда по ошибке нажали кнопку повтора вызова, то ли сев на трубку, то ли как-то задев ее.
Фазакерли по ошибке позвонил Саймону во второй раз. И аппарат записал чей-то крик — крик невыносимой боли. Возможно, наверняка, как ни чудовищно… но кто-то умирал.
Это казалось абсурдным. Саймон откинулся назад, на его лбу выступили капли пота, как липкие и холодные капли росы… невозможно было слушать эту чудовищную запись.
Начало «послания» представляло собой нечто вроде низкого, стонущего вздоха. А на заднем плане слышалось какое-то гудение. Похожее на гудение бензопилы где-то в лесу. Лесорубы за работой. Стон был искренним и отчаянным, в нем смешивались страх и боль; потом дыхание ускорилось, стало отчаянным… А потом его сменило бульканье, прерывистое бульканье, как будто кого-то энергично рвало и человек не мог дышать. И все это время слышалось все то же пугающее гудение.
Самым страшным во всей этой невыносимой записи было одно-единственное различимое слово — «хватит…», произнесенное между бульканьем, и потом — последний ужасающий хриплый вздох. Но этого слова было достаточно для того, чтобы узнать Фазакерли.
— Стойте! — закричал Саймон, колотя в стекло, отделявшее его от водителя такси.
Они были в каких-нибудь двухстах ярдах от лабораторий «Карты генов».
Водитель резко остановил машину и удивленно обернулся к Саймону.
Куинн отдал ему двадцать фунтов, выскочил из такси и помчался по элегантной Гордон-сквер. Нашел старую облупившуюся дверь — она была приоткрыта. Саймон побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Он был в отчаянии.