Саймон почувствовал, как на него снова нахлынули страх и чувство вины. Снова. Те же самые чувства терзали его всю ночь, всю неделю. Может быть, он никогда уже не сможет нормально спать? Без порции спиртного. Без множества порций спиртного. Он был напуган и не находил себе места. И еще ему было очень, очень скучно. После убийства Фазакерли редактор «Телеграф» отстранил Саймона от этой темы, потому что все становилось уж слишком неприятным. «А что, если они теперь придут за тобой, Саймон? Что, если твои статьи провоцируют убийцу?»
Стоя в одиночестве у окна, журналист смотрел на машины, катящие мимо. Один из автомобилей рванулся вперед, явно рассчитывая проскочить перекресток до смены сигналов светофора, потом резко остановился, взвизгнув тормозами. Саймон испытал привычный всплеск родительского гнева — тормози вовремя, ублюдок! У меня маленький сын… И тут же снова его укололо: а что на самом деле может грозить его сыну? На самом деле? Кого могла заинтересовать его юная жизнь? Кто привел смерть и увечья так близко к его дому?
Он. Отец. Амбициозный карьерист. Он.
Саймон понимал, что сильно рисковал. И сейчас ему хотелось выпить куда сильнее, чем много лет подряд. Он рисковал своей трезвостью, завоеванной с таким трудом. Но что ему было делать? Он не имел ни малейшего желания отправляться на сборища анонимных алкоголиков. Просто ему было скучно, он был напуган, он чувствовал себя виноватым.
Войдя в ванную комнату, Саймон принял очень горячий душ, почистил зубы, что-то натянул на себя, не глядя, и вернулся в спальню, чувствуя себя лишь ненамного лучше.
Может быть, это была не его ошибка.
Конечно, это была его ошибка.
Может быть, это вообще была не его ошибка…
Открыв ноутбук и выйдя в Сеть, Саймон снова просмотрел электронные письма от Томаски и Сандерсона, рассуждавших о смерти Фазакерли, о странном ряде событий и их последствиях.
Через несколько мгновений после того, как он обнаружил профессора, сваренного в его же собственной лабораторной печи, туда ворвались полицейские, вызванные Саймоном. Они быстро выставили за дверь что-то бессвязно бормочущего журналиста, потом опрашивали его, успокаивали, снова опрашивали; даже в последующие дни дважды предоставляли ему бесплатного психолога, специалиста по такого рода травмам…
Но Саймон по-прежнему видел перед собой невыносимую картину в лаборатории проекта «Карта генов» и пытался найти помощь и утешение, посылая детективам электронные письма и звоня им. Он обнаружил, что Томаски отлично умеет слушать: бодрый поляк был искренне верующим католиком, и это помогало; детектив обладал немного мрачным (на славянский лад), но все же вполне лондонским чувством юмора, и это тоже помогало: соленые шуточки насчет смерти, которая «так же плоха, как выходные в Катовице».
Томаски и Сандерсон пытались объяснить Саймону «логику» убийства профессора Фазакерли, говоря, что такого рода вариант — в микроволновой печи — был очень умным и чудовищно эффективным: тихо и быстро, и никаких огнестрельных ран, и никаких следов вроде ДНК убийцы. Убийце не повезло только в том, что мощный мобильник Фазакерли мог ловить сигнал даже внутри металлического ящика.
И тем не менее Саймону все это казалось чем-то вроде гротескной средневековой пытки — быть сваренным заживо в микроволновке… Ведь плазма крови действительно буквально кипела в венах…
Он с глубоким вздохом закрыл почту. Мысль о крови напомнила Саймону о брате; воспоминания были тревожными, но все же ободряли. Ведь прямо сейчас, в эту самую минуту, Тим был надежно заперт. И таким образом Саймон оставался единственным Куинном, имеющим потомство и будущее. И ответственность. Работать, завоевывать место под солнцем и передавать дальше свое имя.
И тут Саймон почувствовал, как к нему возвращаются гордость, довольство собой — и даже гнев.
К чертям все это! Надо, наконец, твердо сказать себе: он не виноват в смерти Фазакерли. Конечно, его статьи могли направить убийцу к профессору; но в равной мере могли и не сделать этого. Как бы то ни было, он журналист, и он просто делал свою работу, найдя некую тему. Шел в нужном направлении. Да, теперь у него болела душа от страха за свою семью… но как еще он мог ее прокормить?
И ничего другого за всем этим не скрывалось: Саймон просто работал, делал карьеру. Но все равно оставалась некая практическая проблема. Как он собирается кормить свою семью теперь? Куинн был свободным художником, самостоятельно искавшим темы, — но его отстранили от его лучшей находки. И больше никаких гонораров. Что он собирается делать сегодня, завтра, на следующей неделе? Вернуться к статейкам о разных жалких мелких преступлениях?