И это было еще не все. Некто — наверное, Мигель… конечно же, Мигель… отрезал еще и руки: запястья старой женщины превратились в окровавленные обрубки, из них тоже свисали белые нитки вен и волокна мышц. Лужи крови, вытекшей из них, лежали на полу, как плоские красные перчатки.
А потом кисти оборванных рук были приколочены к двери. Несколько других фотоснимков показывали эти проткнутые ладони. Две отделенных от тела руки. Прибитые гвоздями. К двери кухни.
Эми закрыла лицо ладонями.
Ужас. Ужас-ужас-ужас…
Сарриа пробормотал:
— Конечно. Мне очень жаль. Но и это не всё…
Дэвид крепко выругался.
— Да как это может быть «не всё»? Неужели может быть что-то еще хуже?!
Офицер снова открыл конверт и достал из него последнюю фотографию. Это был крупный план одной из мертвых кистей. Сарриа концом авторучки показал в левую часть снимка.
Дэвид прищурился, всматриваясь. Это было похоже… некая полукруглая метка на плоти… Неглубокая, но отчетливая. Изогнутый ряд маленьких углублений в бледной плоти…
— Это что… — Дэвид с трудом подавил рвотный позыв. — Это… то, что мне показалось?..
— Qui. Укус человеческих зубов. След укуса. Это похоже на некую пробу… как будто кто-то просто поддался порыву и попробовал укусить человеческую плоть. Просто проверить, какова она на вкус.
Они замолкли. Волны ритмично плескались, набегая на берег. А потом второй полицейский наклонился к Дэвиду. И заговорил в первый раз за все это время:
— Allez. Бегите. Куда угодно. Пока он вас не нашел.
29
В доме было тихо. Скучающий, зевающий полицейский констебль — их страж и защитник — лежал на кровати в свободной комнате, читая журнал «Гол». Сьюзи была в госпитале: она отказалась бросить работу, но позволила со-провождать ее на дежурство. Их помощница по хозяйству, перепуганная видом крови на полу, два дня назад сбежала обратно в Словению, и матери Сьюзи пришлось перебраться к ним, чтобы помочь присматривать за Коннором.
А Саймон читал о Евгении Фишере.
Найденная в Интернете биография этого немецкого ученого оказалась достаточно впечатляющей:
«Евгений Фишер (5 июля 1874 — 9 июля 1967) немецкий профессор медицины, антропологии и евгеники. Он был ярым защитником теории нацистских ученых о расовой гигиене, оправдывавшей уничтожение евреев, отправку приблизительно полумиллиона цыган на смерть, принудительную стерилизацию сотен тысяч других жертв…»
Саймон сидел в десяти дюймах от экрана, ощущая во рту металлический привкус отвращения. Три момента в истории долгой жизни Фишера казались особенно любопытными. Первым была выраженная связь Фишера с Африкой.
«В 1908 году Евгений Фишер проводил полевые исследования в немецком протекторате в Юго-Западной Африке, на территории нынешней Намибии. Он изучал потомство „арийских“ мужчин, матери которых были туземками. Он пришел к выводу, что отпрыски подобных союзов, так называемые „мишлинге“, должны быть полностью искоренены в силу их полной бесполезности».
Искоренены? Бесполезность? Пришел к выводу? Эти слова были еще страшнее потому, что звучали сухо и как-то антисептично.
Саймон глубоко вдохнул, медленно выдохнул. И на мгновение прикрыл глаза. Но тут же перед ним вспыхнул образ Томаски, переполненного яростью… и Саймон поспешил открыть глаза. Он слышал голос Коннора, игравшего в соседней комнате, слышал, как сын гудит, загоняя маленький автомобиль в игрушечный гараж.
Прислушиваясь к бормотанию сына, к тому, как мальчик что-то рассказывает сам себе, Саймон ощутил отчаянный прилив родительской любви, желание защитить… Защитить Коннора. Защитить от всего существующего в мире зла.
Но лучший способ, пришедший ему в голову в этот момент, — продолжить работу над книгой. Надо сосредоточиться. И Куинн вернулся к компьютеру.
«Гитлер был пылким поклонником Евгения Фишера, в особенности программного труда профессора, Menschliche Erblichkeitslehre und Rassenhygiene („Наследственность человека и расовая гигиена“). Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, он назначил ученого ректором Берлинского университета.