Кассиан швырнул кувшин с вином в стену, и осколки разлетелись по комнате, словно брызги его собственного разбитого сердца. Он мерил шагами свои покои, и каждый шаг отзывался в полу глухим громом. Воздух вокруг него буквально кипел; магия дракона, обычно подчиненная стальной воле, теперь рвала его жилы, требуя выхода.
«Родинка под ключицей... Вкус озерной воды...» — её слова, пропитанные ядом, крутились в голове бесконечным вихрем.
Он рухнул в кресло, закрыв лицо дрожащими руками. Перед глазами стояла та сцена в спальне — её нагота, ставшая для него самым страшным наказанием. Он вспомнил, как несколько месяцев назад она стояла перед ним, бледная и израненная, сбросив одежду с такой пугающей легкостью, будто его присутствие значило не больше, чем присутствие слуги. Или тюремщика.
— Она не стеснялась... — прохрипел он в пустоту, и его голос сорвался. — Она не закрывалась от меня.
Эта мысль жгла его сильнее, чем раскаленное клеймо. Если бы она была невинна, если бы она не знала близости, она бы дрожала. Она бы пряталась под мехом, краснея от стыда. Но Лиана... Лиана вела себя так, будто нагота для неё — привычное дело. Значит, всё, что она сказала, — правда? Значит, тот смертный, тот никчемный рыцарь, действительно обладал ею? Действительно знал каждый изгиб её тела, каждую реакцию, каждый вздох?
Кассиан до крови прикусил губу. Искушение поверить ей было так же велико, как и желание вырвать этот кусок памяти из её головы. Ревность, черная и липкая, застилала разум. Он представлял Рейнарда — его руки на её талии, его губы на тех самых шрамах, которые Кассиан так бережно лечил. Дракон внутри него взревел от невыносимой обиды: он был Истинным, он был её королем, но он чувствовал себя вором, подбирающим крохи с чужого пиршества.
— Ты лжешь... ты должна лгать, — шептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты хочешь, чтобы я сошел с ума.
Но память подкидывала новые детали: её капризный, властный тон, её наглость. Она вела себя как женщина, которая знает силу своей власти над мужчиной. Откуда в юной деве такая уверенность, если не из долгого опыта чужой любви?
Он вспомнил запах её кожи под своими пальцами, когда втирал мазь. Она тогда сказала, что будет представлять Рейнарда. Кассиан завыл от бессилия, впиваясь ногтями в обивку кресла. В ту ночь он касался её с трепетом, как святыни, а она... она использовала его руки, чтобы вернуть себе призрак другого.
Его мука была физической. Каждое слово Лианы о «вкусе солнца и ветра» превращало его собственное пламя в едкий дым. Он ненавидел себя за то, что всё еще хочет её. Ненавидел за то, что даже зная (или думая, что знает) о её прошлом, он готов был ползти за ней на коленях, лишь бы она посмотрела на него без этой ледяной ненависти.
— Я найду его могилу, — выдохнул он, и его глаза вспыхнули нечеловеческим светом. — Я выкопаю его кости и сожгу их в прах, чтобы даже в твоих снах от него ничего не осталось.
Кассиан вскочил, опрокидывая кресло. Исступление достигло предела. Он должен был убедиться. Он должен был знать наверняка, был ли этот Рейнард первым, или это лишь изощренная пытка, придуманная её израненным разумом.
Он не знал, что в этот самый момент Лиана в своей башне смотрела на луну и шептала имя, которое для неё было единственным якорем в этом аду. Но в её шепоте больше не было той страсти, которую она описывала Кассиану. Была только тихая, предсмертная тоска по жизни, которую у неё отняли.