Клод подскочил к небрежно застеленному для ночи дивану (простынь сбита на край, одеяло в пододеяльнике собрано в комок, одежда вокруг постели разбросана в беспорядке), накинул на весь этот разгуляй замызганный клетчатый плед. Лёля, не снимая плаща, осторожно села на край дивана. Клод всё с тем же ясным сиянием в глазах смотрел на неё:
— Давай начнём с того, что мы очень рады друг друга видеть.
Лёля удивилась:
— Ты не находишь это странным?
— Что именно? — горячо затараторил Клод. — Что я соскучился по тебе, нашёл твой номер телефон и очень волновался, когда его набирал?
— То, что ты пропал неожиданно на одиннадцать лет, а потом вдруг объявился, как ни в чём не бывало. И ещё ведёшь себя так, будто имеешь на меня какие-то права.
Клод присел рядом с Лёлей, попытался её обнять, в голосе появились игривые нотки:
— А я не имею?
Лёля сбросила с плеча его руку:
— Абсолютно никаких.
Клод погрустнел:
— Лёль, я не мог… Ты не представляешь.… В общем, я получил тогда предложение, от которого не мог отказаться. И уехал за границу.
Лёля вспомнила тот ужасный год, когда она чуть не покончила с собой от тоски по его запаху и этим сильным, но изящным запястьям, и откровенно произнесла:
— Я бы последовала тогда за тобой на край света. Ты это знал.
— Не мог, пойми, я не мог… — очень тоскливо протянул Клод, и вдруг без всякого перехода зашептал на ухо, будоражаще и едва касаясь губами:
— Можно я тебя поцелую?
Лёля ещё нашла в себе силы отрицательно дёрнуть головой, но вдруг глаза её выхватили из всей картины этого дня чувственные запястья Клода, и её потянуло, закружило, опять перехватило дыхание. Запрет получился совсем не убедительный, и Клод воспринял это как сигнал. Не обращая внимания на её сопротивление, он захватил в капкан рук её талию. Отстраняясь, Лёля открыла шею, и тут же Клод впился в её шею губами. Это был последний штрих к его личной картине «Возвращение Лёли». Она позорно капитулировала. Теперь Клод жил везде — вокруг неё, над ней, в ней. Падая в свой малодушный позор, последнее, что слышала Лёля в ватной тишине, это горячий шёпот Клода:
— Только тебя... Только ты... Все это время... Всегда.
Ну, и ещё слышала Лёля, как кровь клокотала в висках.
Глава третья. Появляться нужно вовремя
1
Алёна Фёдоровна, прозванная Аркадием инопланетянкой за нестандартность мировоззрения, была женщиной возраста не совсем определённого. Скорее всего, она так часто выкручивалась, когда её спрашивали про возраст, что уже сама запуталась, сколько же ей на самом деле лет.
Поэтому все намёки на данное обстоятельство она считала пошлыми и неуместными. Женщины делятся на интересных особ, с изюминкой, и не очень, — так считала она. Сама Алёна Фёдоровна относила себя к женщинам, безусловно, интересным. И к шуткам про возраст отношения никакого не имеющим.
Разговоры на эту тему с поклонником Сергеем Петровичем (а Алёна Фёдоровна очень любила это слово — «поклонник») пресекались на корню. Если Сергей Петрович намеревался пошутить или рассказать какую-нибудь историю, по его мнению, занятную и не лишённую юмора, он делал красноречивую, практически театральную паузу, прищёлкивал пальцами, ухал, как филин, и произносил что-то вроде:
— А вот, Алёна Фёдоровна, анекдот прямо из жизни. Меня сегодня водитель троллейбуса спросила: «Молодой человек, у вас пенсионное удостоверение?»
Сергей Петрович ухал, щуря глаза, а Алёна Фёдоровна демонстративно закрывала уши руками и строго говорила, нарочито подчёркивая слова:
— Сергей Петрович, никогда больше, слышите, ни-ког-да, не говорите при мне это неприличное слово.
— Алёна Фёдоровна, какое? — искренне недоумевал незамысловатый Сергей Петрович.
— Которое начинается на «п» и заканчивается на «я», — строго сообщала ему Алёна Фёдоровна.
На лице Сергея Петровича отражалась сначала задумчивость, потом недоумение, мелькала скабрёзность. Потом он внезапно догадывался.
— Но почему слово «пенсия»...
Алёна Фёдоровна строго перебивала его: