— Сбивай его! — слышались крики Лешего, — Соня, ещё воды!
Сверху по лестнице, громыхая, покатилось пустое ведро. Соня схватила его, сразу измазавшись копотью, выскочила во двор к большой деревянной бочке, куда собиралась дождевая вода, хлюпнула, погружая ведро в бочку, и бросилась обратно в дом, стараясь не расплескать драгоценную воду. На нижних ступеньках её уже ждал Данила, быстро перехватил ведро, помчался наверх. Раздался всплеск, и сразу голос Лешего:
— Осторожно, он на потолок пошёл, на чердак...
Леший закашлялся. Соня опять заметалась по гостиной, закричала:
— Мне к вам можно? Или подмогу позвать?
— Оставайся там! — лаконично ответил Леший.
Он, может, собирался сказать что-нибудь ещё, как вдруг по всему дому раздался громкий предсмертный крик. Соня поняла сразу, что это кричала сбежавшая и спрятавшаяся кукла мастера Савоя, до которой добрался огонь. Крик длился буквально несколько секунд, правда, от него успело заложить уши, а потом на дом опустилась резкая тишина. Соня услышала, как наверху вздохнул Данила.
— Ох, ты...
— Это она? — спросил Леший.
И сын Савоя ответил:
— Очевидно...
Соня в тишине прислушивалась к тому, что происходит наверху, но там стояла все та же тишина, а потом Леший и Данила спустились вниз. Соня кинулась к ним:
— Что случилось?
— Видимо, кукла погибла, — ответил Леший. — Пожар мы затушили.
— И что могло на мансарде загореться? — недоумевал сын Савоя. — Здесь — камин, понятно, а там-то что?! Я же проверял много лет подряд, ничего там загореться не могло…
Леший посмотрел на измазанную сажей Соню, видимо, о закопчённое ведро, и ласково сказал:
— Соня, ты иди домой, отдохни. Мы здесь сами теперь.
— Но я хочу вам помочь, — заупрямилась Соня.
— Иди, иди, — Леший использовал безотказный приём. — У тебя уже круги под глазами от недосыпа.
Соня тут прикрыла чумазыми ладонями глаза:
— Где?!
— Там, где начинается старость, — засмеялся Леший, видимо, видимо очень довольный своей, прямо сказать, очень неудачной шуткой. По крайней мере, Соня её совершенно не оценила.
2
В городе если кто и почувствовал запах гари, то подумал, что где-то убежало молоко. Пожар произошёл так стремительно, так локально, и так быстро был потушен, что никто и заподозрить не мог, что пустой дом на самой границе с лесом пережил бедствие.
Жанна с Фредом, в частности, в это время занимались тем, что тащили из подвала манекен. Вернее, Фред тащил этот куль, завёрнутый в полиэтилен от пыли, а Жанна то подгоняла его сзади, то страховала спереди, бегая вокруг мужа, больше мешая, чем помогая нести эту довольно тяжёлую и неудобную ношу.
Фред поставил манекен на веранду и плюхнулся в гостевое кресло. Жанна остановилась напротив закутанного манекена, и просто смотрела на него, не решаясь развернуть. Она мешкала несколько минут, затем оглянулась на Фреда.
Почувствовав присутствие мужа, успокоилась и сняла с манекена мешок. Хотя они и знали, что их ждёт, всё-таки вздрогнули. Перед Жанной и Фредом стояла светлая, ясноглазая девушка. И кукла не напоминала манекен. Совершенно. Это был живой человек. С чуть обозначившимися на ещё очень молодом лице коричневатыми тенями под глазами, с ладонями, испещрёнными присущими всем живым линиями, ниточками вен на руках. Создавалось полное впечатление, что это человеческие руки, просто густо покрытые пудрой. На ногах намечался тонким намёком варикоз. Взгляд у девушки, которую язык не поворачивался назвать манекеном, был завораживающий, и наполнен такой нездешней тоской, словно перед глазами её на веки вечные разворачивалось какое-то ужасное событие.
— Кукла жутковатая, конечно, — произнёс Фред.
Жанна отошла к нему.
— Не говори... Когда я рядом с ней, у меня мурашки по коже. Откуда у манекена варикоз?
Она указала на ноги.
— Разве это нормально для куклы? Такое ощущение, что перед нами забальзамированный труп, не к ночи будет сказано. Ладно, в любом случае: добро пожаловать на работу! Хватит тебе пылиться в подсобке, красавица!
Жанна отправилась за тряпочкой, чтобы протереть пыльную куклу, и попросила мужа:
— Ты пока ещё посиди здесь, ладно? А то мне жутковато.
Фред подрёмывал в кресле, пока Жанна протирала живые, и, как ей казалось, даже тёплые части тела куклы, пока снимала ткань с соседнего манекена и драпировала платье на новом. Изредка Фред приоткрывал один глаз и любовался одухотворёнными движениями жены, колдующей над материей. А когда Жанна погружалась и в прямом, и в переносном смысле в материал, она забывала обо всём на свете. И светилась такой красотой, какой на свете и быть не может. Впрочем, в глазах Фреда она всегда светилась так. Как быть не может.