Соню ударило шоком.
— Даша, но нельзя же быть такой эгоисткой, — беспомощно бормотала она, понимая, что её никто слышит. Соня несколько раз пыталась прервать истерику Даши, успокаивая себя, что это у дочери возрастное, но под конец фразы не выдержала, сорвалась сама:
— Вот, значит, в чем дело! — так же зашлась в крике. — Я должна вкалывать здесь, как рабыня, пока вы развлекаетесь. Хорошо! Ну и идите вы все…
Уже не чувствуя ничего, кроме переполнявшей её обиды и желания немедленно оказаться как можно дальше отсюда, она рванулась к метле, которая все время их спора спокойненько стояла у окна. Но муж оказался проворнее. Он схватил метлу, и стукнул её об колено. Метла жалобно закричала и переломилась пополам. Соня оглянулась на Дашу, ища поддержки, но уловила в глазах дочери удовольствие от вида ломающегося древка. Она кинулась к метле, но муж грубо оттолкнул её об стену, и Соня упала, корчась от боли в ушибленной руке.
Она медленно поднималась, и с ужасом смотрела, как муж ожесточённо прыгал на поверженной метле — вошедший в раж убийства гиббон. Отломанные щепки летели в разные стороны. Метла уже громко кричала, но, казалось, никто, кроме Сони, этого не слышит. Даша с видом зрителя, запасшегося попкорном, наблюдала за происходящим. Лицо мужа налилось багровым светом, он уже даже выкрикивал что-то нечленораздельное, приплясывая на дровяном месиве. Соне удалось подхватить один из разлетающихся обломков древка. Он тоненько застонал у неё в руках. Прижав в себе всхлипывающий обломок, она выскочила из квартиры, и устремилась вниз по лестнице. Куда она бежала? Всё равно. Только подальше от этого дома.
2
Уже на улице Соня поняла, что не знает, куда идти. К Лёле? Они с Аркадием уехали в тёплые страны. Отдыхать и налаживать отношения. Нестерпимо захотелось обратно к Лешему, и Соня поняла, что никто ей так и не сказал названия города, где он живёт. До сих пор её приносила туда метла.
Воспоминания упёрлись в тоненькую ниточку железной дороги, чуть блестящей с высоты птичьего полёта внизу, и это было уже что-то. По крайней мере, Соня определила своё направление на ближайшие полчаса — конечно же, нужно идти на вокзал. Обломок метлы, который, как ей казалось, все это время чуть всхлипывал в неё в руках, немного потеплел. «Правильно, — подумала Соня, — тепло, ещё теплее, горячо...»
Она не помнила, как дошла до вокзала, баюкая на руках, как ребёнка, кусочек погибшей метлы. Перед глазами стояло лицо мужа — дикое, налитое кровью, искажённое злобной гримасой. И равнодушные глаза Даши, которую волновала только она сама.
Утренний город просыпался простужено в предзимний озноб. Земля, заиндевевшая за ночь, теперь, с первыми лучами солнца начала оттаивать, исходя тонким паром. Соня не чувствовала холода, не замечала взгляды редких прохожих. Кто-то присвистнул ей вслед — среди закутанных в тёплые куртки и шарфы прохожих, она смотрелась странно в футболке и светло-голубых летних джинсах. Всё это время Соня жила, оберегаемая тёплым сном, и не заметила, как осень перевалила за вторую половину.
На вокзале, потревоженные начинающимся днём, собирали свои нехитрые пожитки бомжи. Соня подошла к большой карте и с ничего не понимающим видом, уставилась на неё. Кто-то осторожно тронул её за плечо. Соня открыла глаза и увидела смутно знакомую синявку с большим фиолетовым фонарём под глазом. Та улыбалась ей во всю ширину своего щербатого рта, щедро намазюканного морковного цвета помадой. В её улыбке не хватало, как минимум, три зуба. Больше всего Соню удивило то, что синявка и в самом деле казалась знакомой. Она не успела притвориться, что впервые видит эту пропитую женщину неопределённого возраста, а та уже заметила смутный огонёк узнавания в Сонином взгляде. Закивала черно-седой некрашеной, немытой головой, заплясали пакли вокруг втянувшихся щёк.
— Я… это ... Помнишь, на площадке танцевали? Ты ещё с красавцем была — высоким, интересным таким мужчиной?
Соня улыбнулась криво, но вежливо, чуть кивнула по-королевски головой. И поняла в этот момент, как сильно на самом деле она хочет к Лешему, в его уютный, тихий дом, закрыться там и спать, спать, спать — недели, месяцы, чтобы больше никогда не вспоминать этот кошмар одиночества жизни с совершенно чужими тебе людьми, без любви, понимания, без ощущения своей нужности и неповторимости. Тут ей в голову, наверное, всё-таки от отчаянья, пришла одна мысль: