— Слушай, — быстро спросила она синявку, разочарованно отвернувшуюся восвояси от опять не удавшейся дружбы с Соней, — там, где танцплощадка была, это какой город? Ну, как он называется?
Синявка с явным подозрением посмотрела на Соню:
— Какой такой город? Пустошь — она пустошь и есть. Нет там никакого города за много километров вокруг.
— Да как же? — чуть не заплакала Соня. — Город там небольшой, весь в цветах, с фонтанами, мостиками через маленькую речушку. Лавки всякие разные, таверна у Фреда, волшебные игрушки мастера Савоя, изящная посуда Сергея Петровича. Неужели не помнишь? Совсем недалеко от пустыря. Да как же это, ты не помнишь...
— Э, подружка, тебе, наверное, совсем плохо с холоду, — синявка торопливо сняла с себя длинный, когда-то белый, а теперь безвозвратно замызганный плащ, и накинула его Соне на плечи. Под плащом, кстати, на этот раз у синявки оказалось старенькое, но ещё довольно крепенькое драповое пальто. Вытащив из замурзанного пакета общипанный лисий хвост, накинула она себе его на плечи с видом английской леди, кутающейся в меховое боа, и торжественно отчалила восвояси, бросив Соне через плечо:
— То, о чём ты говоришь, подружка, это, наверное, город Несон, что сгорел несколько лет назад. Там, говорят, и фонтан сгорел, и лавочки все. Ничего там не осталось. Ни пенька, ни верёвочки. Исчезло все. И все жители тоже.
Соня мужественно переборола в себе желание покрутить ей пальцем у виска. Она была благодарна за плащ. Только крикнула вслед:
— И где он был, этот город Несон? В какой стороне?
— А это.… Садись на электричку номер шестнадцать, и езжай до станции Несон. После Березников и выходи. В чисто поле.
Соня хотела спросить её ещё о чём-то, но синявка уже выходила из огромных призрачных дверей вокзала. Соня вздохнула, собрала мелочь, звенящую в карманах брюк, купила у пожилой заспанной кассирши билет до станции, насколько хватило этой мелочи, и телепаясь очень ей большим плащом по пахнущим хлоркой блестящим плитам пола, пошла искать платформу, с которой уходила электричка номер шестнадцать.
3
Уже в поезде Соня, запустив руки в необъятные карманы плаща, обнаружила начатую бутылку с самогоном, закрытую плотно скрученным куском газеты. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что она в вагоне совершенно одна, Соня с трудом вытащила самодельную пробку и, закрыв одной рукой нос, прямо из горлышка начала пить вонючую мутную жидкость, удивляясь щедрости синявки. С каждым глотком жизнь становилась всё понятнее и теплее. Колеса поезда стучали, а в кармане, в такт им, волновался теплеющий обломок метлы.
В окне мелькали редкие осенние перелески и уже совсем готовые к зиме поля.
— Не пей вина, Гертруда, — захихикала сразу опьяневшая Соня, — пьянство не красит дам. А я не вино, я совсем даже — самогон. Пью. И еду к Лешему. Останусь теперь там навсегда, и мне будет здорово жить этом пусть и сгоревшем городе... Сгоревшем? Это мы посмотрим ещё...
Соня сделала ещё один глоток из бутылки. Хлопья внезапного первого снега сразу налипли на вагонное стекло, их сносило ветром и они, обиженные, ещё летели какое-то время вслед за поездом, потом отставали, растворяясь в белой круговерти по ту сторону жизни.
Что касается Сони, то вышла она на какой-то слякотной станции совершенно пьяная и в отличнейшем расположении духа. Она уже почти верила в своё прекрасное будущее.
— Так, это мы посмотрим ещё, — бормотала она, пошатываясь на скользкой платформе. Небольшой домик — станция, выглядел довольно-таки заброшенным. Снег прекратился так же внезапно, как начался, и теперь вся земля вокруг стала слякотной и скользкой. В огромном, грязно-сером плаще без всякого подбоя, но с какими-то жёлтыми разводами и бахромой по подолу Соня, как заблудившееся пьяное привидение, отправилась к зданию станции. Дверь была наглухо заперта, и, повертевшись вокруг, она забарабанила в окна. Ответа не получила, и обидевшись, присела на холодные грязные ступени, подумав, что этому плащу уже все равно ничего не повредит.
Она сделала ещё один глоток из бутылки, которую все это время так и держала в руке. К глубокому огорчению Сони, глоток оказался последним.
— Это очень печальное обстоятельство, — резюмировала она, с надеждой заглядывая в узкое горлышко бутылки. — И что теперь делать дальше?
Сквозь головокружение думать было плохо. Соня поднялась и вполне логично пошла вокруг домика станции, посмотреть, что судьба может ей предложить с другой его стороны. С другой стороны домика расстилалась необъятная грязная пустошь, с корявыми, редкими кустиками. Соня выбросила бутылку и легкомысленно шагнула в этот пустырь.