Глава четвёртая. Полёт нормальный, приземление шокирующее
1
Удивительно пустая квартира отозвалась гулким эхом, когда Соня повернула ключ, закрывая дверь. Что-то витало в этом пространстве — недосказанное, больное. Разбитые мечты, ощущение предательства, понимание того, что ничего уже никогда не будет прежним. Всё это гудело тоскливо в квартире, слышное только Соне. Она вернулась сюда, как на поле проигранной битвы. Зная, что перед печальным взором её предстанет изрытая воронками, вздыбленная земля, покорёженные груды металла, обугленные деревья, и трупы солдат, с которыми совсем недавно она шутила и смеялась, разделив в окопе последнюю фляжку со спиртом.
В углу прихожей все так же лежал саквояж с подарками, который она бросила, убегая от резко навалившейся на неё реальности. На саквояж смотреть было очень больно. И даже как-то стыдно за себя, ту, ещё ничего не подозревающую, накупившую подарков родным. Предвкушающую, как за чаем и пирогом она притворится фокусником, вытаскивающим из саквояжа, как из шляпы, эти милые ценности по одной. Как будут загораться любопытством глаза у Дашки, как муж будет делать вид, что ему все равно, но все равно косить глазом: что там ещё у неё припрятано?
На зеркале болталась записка, которую Соня не успела заметить днём: «Мамочка, с приездом! Я уехала на турбазу на все выходные. Папа в курсе, он разрешил. Целую. Даша».
— Даже позвонить не удосужилась, — совсем сникла Соня.
Но на сегодня печалей было достаточно. Соня нарезала бутербродов с колбасой, достала из саквояжа зелёную блузку и новые облегающие джинсы. Вещи с хрустящими ценниками приятно согревали душу. И она знала своим женским глубоким опытом, что от горя и печали хоть ненадолго, но может помочь вот это — новые джинсы, ладно сидящие на фигуре.
С ощущением, что она готовится к какому-то ещё неизвестному сейчас тайному свиданию, Соня зажгла свечи и погасила свет. В полумраке включила музыку.
Немного подумав, что может помочь от разочарований и любовной тоски, открыла бутылку давно и тщательно спрятанного бутылку дорогого хорошего вина, плеснула рубиновый нектар на дно тонкого фужера.
Тонкая и пахнущая новыми вещами и беззаботной жизнью, подошла к большому зеркалу и улыбнулась своему отражению.
— Ну, здравствуй, Незнакомка! Гордая и смелая Незнакомка, изгоняющая нечисть из дома!
В ответ отражение полыхнула болотным взглядом. «Только метлы не хватает», — подумала Соня, и принесла и кухни метлу. Теперь отражение казалось завершённым — с рубиново-ядовитым фужером в одной руке, метлой — в другой.
— Ты, Соня, совсем ведьмой становишься, — сказала сама себе, — Так банально — сесть на метлу и улететь. Только куда? На шабаш? Не хочу. Там таких, как я, — пруд пруди. Нет, если и улететь, то только туда, где я, Соня, буду особенной, единственной в своём роде.
Метла послушно завибрировала в её руках. Фужер вылетел из ладоней, и вино радостно и кроваво разлилось по полу, блестя осколками хрусталя. Но Соня даже чертыхнуться не успела по этому поводу, так как метла вдруг потянула её куда-то ввысь.
Зависнув под потолком на вытянутых руках, она судорожно хваталась за устремлённое в неведомую даль древко, болтаясь, словно подвыпившая обезьяна на ветке. Теперь, когда свершилось, и в жизни Сони произошло событие, самое невероятное из всех возможных, она просто оказалась не готовой к нему.
«Нужно было зубрить правила для начинающих ведьм» — успела подумать она, вылетая вслед за метлой в окно, болтаясь в воздухе уже не как обезьяна, а как перезрелый плод, — столько времени разбазарено зря».
Словно прочитав её мысли, метла аккуратно спустилась на ночной нелюдимый тротуар. Она нетерпеливо подрагивала, словно предупреждая Соню о том, что все ещё только начинается, и просила не мешкать. Неудавшаяся ведьма, страдая от нелепости ситуации, оглядываясь по сторонам, оседлала метлу, и через секунду оказалась в воздухе.
***
И не увидела Соня, улетающая в неизвестность, как из стены в её комнате вырвался тенью профиль лысого вытянутого уродца. Он отчаянно махал руками вслед метле и Соне.
И уж тем более не увидела она, устремившаяся навстречу загадочному будущему, как сразу в нескольких домах заворочались, затрепетали, застонали люди, так или иначе связанные этой историей.