Зябко потирая ладони, Соня огляделась вокруг. Кроме неё и хозяина дома, вокруг никого не было.
— Вот видишь, и Старое дерево подтверждает, что ты прилетела на метле. А Старое дерево всегда глаголет только истины. Причём, прописные. Так, что я — Леший. И будем знакомы. Заходи в дом, обсыхать и пить чай. Если будешь себя хорошо вести, так и быть — дам тебе варенья.
— А… где я? — предприняла Соня ещё одну попытку понять хоть что-нибудь.
Леший гостеприимно распахнул руки, нарочито демонстрируя дружелюбие:
— Похоже, что ты — у меня в гостях. Так получилось. Проходи.
Оглядываясь по сторонам, и пытаясь незаметно себя ущипнуть, чтобы удостовериться, что всё происходит на самом деле, Соня прошла в дом. А что ей ещё оставалось делать?
3
С порога Соню накрыло вкусным старинным уютом. Деревянные половицы мягко пружинили под ногами и чуть постанывали. Ровно настолько, чтобы не раздражать напряжённые нервы, а придавать ощущение домашней таинственности. В прихожей было темно, но из комнаты ненавязчиво просачивался мягкий свет от торшера или ночника, приглушенный, не бьющий в глаза. Леший мягко подтолкнул её в мокрую спину, и Соня, непроизвольно подавшись вперёд, попала в комнату.
Там, вокруг круглого стола, застеленного допотопной кружевной скатертью с жёлтой от времени бахромой, стояли два кресла с накидками воланами и диван с густо-фиолетовым покрывалом и такими же фиалковыми многочисленными подушками.
— Улёт, — дочкиным голосом сказала Соня. Потому что все остальное пространство в доме занимали книги. Она уже давно не видела столько бумажных книг сразу. Во всю стену стояли забитые толстыми томами самодельные стеллажи. А там, где стеллажей не хватало, висели так же плотно забитые полки; стояли этажерки; еле сдерживали книжный натиск пузатые тумбы. Глаз непроизвольно выхватывал названия и авторов на вкусно потрёпанных корешках, и приходило понимание — всё, здесь можно умереть.
Впрочем, лучше — жить, годами завалившись в это кресло с книгой в руке, выбегая раз в неделю за булочками и кофе. Соня обернулась, чтобы посмотреть на счастливого обладателя такой библиотеки. В тёмном просвете коридорчика он маячил все ещё расплывчатым силуэтом.
— Значит, так. Вот тебе полотенце, вот мой старый спортивный костюм и тёплые носки. Обувь… С обувью, наверное, проблемы. Иди, приводи себя в порядок. Я завариваю свежий чай и что-нибудь придумаю тебе на ноги.
Соня, нервно оглядывалась на дверь, но с удовольствием вылезла из мокрых, холодных и грязных тряпок. Постояла несколько секунд, завернувшись в полотенце. От неожиданной пушистости и мягкой теплоты вдруг, как раньше, навернулись слезы на глаза. Она мужественно справилась с неожиданным приступом сентиментальности и быстро натянула большой, но удобный спортивный костюм. Наугад, без зеркала, попыталась что-то сделать с причёской. В этот момент, стукнув в дверь два раза, зашёл хозяин дома с пузатым чайником.
— Ох, прости, не додумался, — успел сразу же заметить Сонины попытки привести себя в порядок. — Тебе же, наверное, зеркало нужно.
— И мыло желательно, — обнаглела Соня, разглядывая грязные разводы на руках. Он понимающе кивнул.
Через полчаса блестящая чистотой и умиротворённая покоем Соня сидела за круглым столом и пила то, что хозяин дома называл чаем. С каждым глотком этого густого немного кислого, немного сладкого напитка в неё вливалось состояние блаженства.
— Что в этом чае? — спросила она Лешего и впервые в упор посмотрела на него.
Он улыбнулся и ничего не ответил. Только чуть качнул головой. И тут Соня сразу и вдруг поняла, почему он вызывает у неё ощущение поздней осени. В чёрной как смоль гриве волос элегантной россыпью блестели белые пряди. Словно островки снега, только что высыпавшегося на подмёрзшую землю. И взгляд у него был такой же — словно под заледеневшей сверху суровостью и насмешливостью, дышала, ожидая весны, тёплая, живая земля. Леший казался молодым — лет двадцать пять-тридцать, не больше, но взгляд этот говорил Соне, что он старше. Гораздо старше.
Она бросила быстрый взгляд на окно: ночь не кончалась. Длинная-предлинная ночь в чужом доме. Предметы наполнились особым смыслом, тёмным, тайным; тени от оранжевого абажура тихо качались, плыли на редких дуновениях ветра. И ещё тихий неясный полушелест-полушепот шуршал по комнате, придавая даже пустоте ощущение наполненности. Не было ничего лишнего, и в то же время не оставалось свободного пустого пространства.
— Это что шуршит, мыши? — пытаясь отыскать в этом раю хоть какие-нибудь порочащие его моменты, спросила завистливая Соня.